В жарко натопленных покоях воеводы пахло свежим деревом и пирогами. Но если едковато-смоляной аромат древесины распространяли свежеколотые дрова, грудой сваленные у печи, то запах пирогов являлся чистым обманом. Не было муки в остроге, ни единой горсточки! Посланцы в Пустозерск привезли порох, свинец, топоры и клинки, прочий ратный припас – но закупиться мукой никому из казаков и в голову не пришло.

Да и зачем мужикам мука? Мясо есть – сыты будут. Выпечкой в ватаге заниматься некому.

Только теперь, когда хозяйственная Настена хлопотала у печи, переворачивая на вытянутой из топки сковороде куски рыбы, атаман понял, как соскучился по пирогам, калачам, бубликам и даже простому русскому хлебу. Но готовить все это в землях сир-тя было, увы, не из чего. Освобожденные из татарского плена девушки кое-как выкрутились, навострившись молоть муку из семян здешних плодов, похожих на тыкву. Но годилась она лишь на то, чтобы при жарке кусочки мяса или рыбы для вкуса лучшего обвалять. Ну, и блины еще получались. Но только непрочные, сразу рвались, коли взять неловко.

Малой тихо почивал в постели за циновкой, с основными хлопотами атаман управился еще до обеда, а любимая женушка была столь фигуриста, даже если смотреть только со спины, что Иван Егоров тихо расстегнул пояс, положив тяжелый набор из сабли, поясной сумки, двух ножей и ложки в кожаном футляре на лавку, бросил сверху кафтан, подкрался к Насте и обнял за живот, прижавшись губами к шее.

– Не надо, Ванечка, – передернув плечами, простонала женщина. – Еда же вся подгорит.

– А ты вытяни сковородку-то, – предложил атаман, опуская ладони ей на бедра.

– Не прожарятся… – фыркнула Настя, водя плечами и бедрами, но сильно не протестуя, якобы слишком занятая рыбой. Воевода потянул вверх зеленую с красной вышивкой юбку и…

И в этот момент хлопнула входная дверь.

– Черт! – вырвалось у воеводы, отскочившего от жены. Он быстро перекрестил рот после богохульства.

Распахнулась внутренняя дверь, в горницу вошел молодой казак Тошка Игумнов, у которого вместо бороды и усов еще только курчавился длинный пушок. Однако, увидев воеводу в одной рубахе и грохочущую сковородой атаманшу, даже он сообразил, что явился невовремя, закашлялся, опустил голову.

– Сказывай, чего пришел? – взял с лавки кафтан Егоров.

– Дык, это… – почесал в затылке паренек. – Того…

– Да чего?! Сказывай ужо, хватит мямлить!

– Посыльный там, на берегу… Этот… Который на драконе.

– Пойдем, посмотрим, – снова опоясался атаман, накинул поверх кафтана кожаный плащ, выделанный из шкуры какого-то местного ящера, первым вышел из дома, взбежал по лестнице на стену.

В лицо тут же жестко ударил ветер, несущий множество мелких капелек, секущих кожу, словно маленькие стрелы. После жаркой избы уличный холод показался особенно нестерпимым, и воевода плотнее закутался в епанчу.

Море тяжело раскачивалось, на гребнях темно-коричневых волн белела пена, перемешанная с ледяной шугой. С востока ледяные поля подступали к острогу почти на версту, по проливу между островом и берегом во множестве плавали отколовшиеся льдины и медленно таяли, выброшенные на галечный пляж.

Колдовское солнце сияло слишком далеко от острога, чтобы подарить казакам вечное лето Ямала. Поэтому на острове царила затянувшаяся осень. Иногда менее холодная – без близких торосов и обжигающих ветров. Иногда, как сейчас – противная и безжизненная, когда никому из обитателей крепости не хотелось и носа на улицу высовывать.

– Где колдун? – поинтересовался у дозорного воевода.

– Я за ним лодку отправил, атаман, – поднялся на боевой помост Кольша Огнев, командующий сегодня караулом. – Дракона своего язычник отпустил, посему и не различить его. От ветра где-то таится.

Пролив практически штормило – однако казаки были опытными мореходами и высоких волн с ледяной шугой ничуть не испугались. Широкая плоскодонка с шестью гребцами уверенно пробилась до суши, приняла единственного пассажира, отправилась обратно.

– Отогрей путников, как причалят, – велел атаман, когда лодка вошла на гладкую воду, прикрытую от ветра махиной острога. – А колдуна ко мне веди. Сам тоже приходи, и Кондрата покличь.

Иван Егоров вернулся в избу, встал перед печью, положив ладони на горячие камни.

– Замерз, милый? – участливо спросила супруга.

– Ничто, – покачал головой воевода. – На Руси ныне морозы куда как крепче. Чай, Рождество на носу. А здесь и снега нет. Просто ветер… Выдувает. У тебя сбитень есть?

– Как же без него, милый? – полезла куда-то за печь женщина.

– Налей… – услышав стук у двери, атаман отступил от печи и торопливо задернул полотнище, отделявшее горницу от хозяйственной половины избы.

– Добра и богатства дому сему! – хлопнув входной дверью, громко произнес Кондрат Чугреев, потоптался в сенях, то ли отряхивая грязь с сапог, то ли из вежливости, затем толкнул вторую створку и, стягивая шапку, шагнул в горницу, пригладил темную курчавую бороду, перекрестился на красный угол. Следом ужом скользнул желтолицый и узкоглазый чародей Енко Малныче, с ног до шеи затянутый в блестящую, словно лакированную, змеиную кожу, с собранными на затылке черными волосами. Последним вошел Кольша, тоже перекрестился и без приглашения присел в уголке на лавку, всем своим видом выражая готовность сорваться с места и выскочить наружу.

Оно и понятно – кормчий был в остроге самым занятым казаком. У него получалось не только править стругами, но и шить их из здешнего грубого теса, оклеивая драконьими шкурами. А стругов, знамо, лишних не бывает. Потому и жил воин в вечных трудах и заботах. Сегодня же ему вкруг еще и караулить выпало…

– Доброго вам дня, гости дорогие! – откинув полог, вышла к мужчинам Настя, неся в руках вырезанный в виде уточки с длинным хвостом ковш. – Вот, испейте сбитня горячего с дороги.

Она успела накинуть на голову платок, заколоть на затылке косу, накинуть поверх домашнего сарафана длинное суконное платье, и теперь выплыла, словно пава: румяная, горячая, глаз не отвести.

– Благодарствую, хозяюшка, – принял ковш Кондрат, сделал несколько глотков, довольно крякнул, передал емкость колдуну. Тот с удовольствием осушил почти половину непривычного едко-пряного напитка и, подражая казаку, кивнул:

– Благодарствую, красивая Настя… – покрутился в поисках третьего гостя, но Кольша Огнев смотрел в другую сторону.

– Вы садитесь, к столу располагайтесь, – забрала у него ковш хозяйка. – Сейчас я перекусить вынесу, чем бог послал.

– Не замерз, Енко? – с сомнением осмотрел воевода тощую одежонку колдуна.

– Ничто, – отмахнулся тот, хотя и поежился.

– Как съездил?

– Обрадовались казаки приозерские твоему замыслу, – кивнул желтолицый гонец. – Поили меня, поласкали, хвалили. Порешили немедля силу сбирать и встреч тебе с ратями идти, очищать реку от племен враждебных. Я через лес восемь дней оттуда шел. Вестимо, ныне ужо собрались и выступили. Очень уж хотели воедино поскорее соединиться.

– Это добрая весть, – в задумчивости потер шрам у виска воевода.

Больше всего Иван Егоров опасался, что ушедшие с Матвеем ватажники отринут его, отделятся. Наособицу пожелают жить и добычу копить для себя одних. Уж очень старательно обхаживала их хитрая здешняя чародейка. Даром, что молода да смазлива, однако же своего добиваться умела. Но, похоже, тревога была напрасной. Мужская дружба оказалась сильнее подарков и крепче колдовства.

– Вот, отпробуйте свеженькой, мужики, – Настя вынесла большой деревянный поднос с грудой обжаренной до румяной корочки рыбы. – Сейчас еще зелени и репы вынесу. И соль, соль, Ваня, подай!

– И сбитня еще зачерпни, – попросил Егоров. Ему промочить горло по возвращении так и не удалось.

– Славная у тебя женушка, атаман, – степенно похвалил женщину Кондрат. – Красивая и рукастая. Повезло.

– Садись, в ногах правды нет, – указал на лавку у стола воевода. – Ты что скажешь?

– Амбары полны, порох и пищали в достатке, – пожал плечами казак. – Отчего и не гульнуть ватаге нашей? Тем паче сотоварищи наших встреч пробиваются. Грешно не поддержать.

Воевода думал точно так же.

Острогу повезло с недавним нападением колдунов. Сир-тя нагнали драконов, надеясь использовать их огромные туши вместо штурмовых помостов, однако прорваться на стены не смогли, отступили. Оставшихся на берегу мертвых зверей обитатели острога быстро порубили на куски и перетаскали мясо на ледник, забив его под потолок. Так что съестных припасов крепости теперь хватит года на два, коли лишних ртов в большом числе не прибавится. Дров мужчины тоже заготовили преизрядно. Не на год, конечно, но на несколько месяцев для общего очага и пару малых печей хватит.

Коли так – чего за стенами отсиживаться? Они ведь сюда не бока пролеживать приплыли, а за добычей! Добыча сама в острог не придет – собирать надобно. Оставить малый гарнизон, дабы баб и детишек без защиты не бросать, а самим – в поход. Путь через Ямал пробить, святилища разорить, золотишка и бивней слоновьих собрать. Да и погреться заодно под жарким солнышком…

Иван Егоров был уверен в своем решении, однако все же спросил:

– А ты, Кольша, как думаешь?

– Три струга могу дать, – хозяйственно ответил кормчий. – По паре пушек на каждый поставите, никакие драконы не одолеют. Осемь гребцов на каждый посадить, управятся. Тогда и для припаса место останется, и для добычи.

– До завтра управимся, Кондрат? – перевел взгляд на опытного помощника Егоров.

– А чего тянуть? Управимся и до завтра, – согласно кивнул казак. – День еще в разгаре. К темноте снарядим лодки, атаман, дело привычное. Перед ужином охотников выкрикнем для вылазки новой. Токмо на воду столкнуть и останется.

– Быть по сему, – хлопнул ладонью по столу, подводя итог, воевода. – С рассветом выступаем. Енко, ты готов выступать, али Маюни в проводники кликнуть?

– Этого маленького дикаря? – презрительно скривился родовитый колдун. – Он вас заведет, как же… Сам подходы покажу. Туда через поселки шел, обратно шел. Все амулеты рассмотрел, все тропинки знаю. Никто из варанхайцев и охнуть не успеет!

Енко Малныче не испытывал особого почтения к белокожим иноземцам, не то что не имеющих колдовских способностей, но даже и не верящих в искусство повелевать природой и недоразвитыми существами, и раньше не стремился особо им помогать. Так, отдохнуть иногда приходил, развлекался. Однако слова малолетней чародейки, наложницы казачьего десятника, неожиданно крепко запали ему в душу. Она, дескать, целое царство себе выкроила – а он только пиво портить умеет. И проклятый Великим Седэем изгнанник решил хорошенько «шумнуть».

Не то чтобы Енко хотел что-то доказать худородной хвастунье – что ему за дело до мнения глупой бабы? Однако же идея напугать, разозлить, заставить побегать, напомнить о себе и вызвать новую волну ярости пришлась ему по вкусу. Пусть узнают, каков бывает во гневе настоящий чародей рода Малныче!

И, разумеется – что может быть лучше для осуществления этого плана, как не белокожие дикари с их смертоносными грохочущими железками?

Так что в немалой степени внезапный азарт и торопливость казаков были вызваны тем, что умелый колдун слегка подстегнул своими чарами их воинственность и жадность.

– Раз выступаем утром, – широко зевнул Енко Малныче, – я бы прикорнул где-нибудь в теплом уголке. Отоспаться хочу разом за все дни походные, и завтра опять бодрее бодрых стану.

– Коли тебя запахи не смутят, можешь на кухне устроиться, – предложил Кольша Огнев. – Она у нас просторная, места хватит. И очаги, почитай, вообще никогда не гаснут.

– А если еще и покормят, – широко и добродушно улыбнулся колдун, – то и вовсе цены не будет такому ночлегу.

– Пойдем, провожу, – поднялся кормчий. – Заодно и струги осмотрю, оснастку да борта. Не рассохлись бы. Конопатить тогда придется, а это дня два, не менее.

– Они же шкурой крыты? – не понял тревоги казака Енко.

– Когда доски ведет, кожа отрывается, – пожаловался Кольша, но сам же отмахнулся. – Ладно… Если что не так где выйдет, чего-нибудь придумаем.

Кормчий не подвел ни колдуна, ни воеводу – к рассвету на берегу под стенами, у спокойной воды, стояли три струга, лишь самыми носами слегка вытащенные на пляж. Мореходные лодки русских походили на пузатеньких осенних сусликов – при длине в пятнадцать шагов ширину имели почти пять, и покатые уходящие под воду бока. В каждом на дне было приготовлено несколько бочонков с огненным зельем, с дробом и ядрами, корзины с солониной и вяленой рыбой, запасные копья, топоры, бердыши, а на носах, на широких лавках, смотрели вперед вправо и влево от бушприта по две кулеврины – хитрые бронзовые пушечки на поворотной подставке, каждая размером с человеческую ногу.

Еще на стругах имелись бесполезные на реке мачты и паруса, три пары весел и несколько малых пищалей. И, разумеется – гребцы. Как обратил внимание Енко Малныче – совсем молодые парни. Из бывалых, опытных казаков воевода взял токмо бородача Кондрата да плечистого Михейку Ослопа. Да и тех, похоже, из нужды: помимо воеводского, еще на два струга требовались кормчие. Безусого воина править судном и командовать экипажем не поставишь.

Поистрепалась русская ватага, поредела, ослабела. Самых лучших своих бойцов потеряла. Кого – убитыми. Кого – женившимися. Вроде и есть женатый казак в наличии – а вроде и нет его более. На смерть бесшабашно не лезет, в дальние походы не рвется, с друзьями беспробудно не пьянствует. Жену норовит каждую ночь обнимать, детей растить, дом обустраивать. Покой предпочитает веселой сече. И какой это теперь мужчина?

Вот так и получилось, что остепенившиеся ватажники остались с Кольшей Огневым острог охранять, а за добычей и приключениями вызвались те, у кого молоко на губах, считай, не обсохло.

– Впрочем, там и воевать-то будет не с кем, – пробормотал колдун. – Несколько захудалых деревень разорить, и все. Работа для новичков.

Зато прощание получилось кратким: воевода негромко дал Кольше несколько последних распоряжений, обнял, поцеловал жену – и путники столкнули струги на воду.

Поначалу несколько часов казаки плыли вдоль берега на юг, за развалины старого, самого первого острога, к Драконьим болотам. Там повернули прямо в топи и легко преодолели их по прямому, как тетива лука, руслу, аккуратно разрезающему рыхлые и колышущиеся морошковые поля. Где-то через полверсты на берегах появились сперва кривые низкие березы, а затем и сосны с елями. Это означало, что под травяным покровом находится уже настоящая, твердая суша. И словно в подтверждение этого факта река начала петлять, выискивая между отмелями наиболее удобное русло.

– Когда-то здесь было столько нуеров и длинношеев, – припомнил колдун, – что весло невозможно было в воду опустить. Обязательно в кого-нибудь ударялось. А теперь, кроме рыбы, никого не видно. Уму непостижимо, всего за два года всех извели! Теперь это уже не Драконьи, а Бездраконьи омута получаются.

Енко никто не ответил. Казаки, тяжело дыша, гребли, а сидящий на руле Михейко болтливостью никогда не отличался. Чародей пожал плечами, но все же закончил свою мысль:

– Из-за опасного соседства сир-тя тут никогда не селились. Не всякому шаману по силам за таким множеством зверей уследить. Так что раньше завтрашнего дня нам до первой деревни не добраться. Спешить некуда.

– Атаману виднее, – лаконично ответил Михейко и снова устремил взгляд вперед.

Енко снова пожал плечами и подставил лицо колдовскому солнцу. Оно уже начинало ощутимо греть – не то что на острове.

Казаки пробивались против течения до позднего вечера, но даже в темноте приставать к берегу не стали. Зацепились носовым канатом за свисающее над водой дерево, перекусили всухомятку и улеглись прямо в струге, на сложенном парусе. Видимо, как раз для этого его с собой и катали. А едва солнце начало разгораться – белокожие иноземцы снова отправились в путь.

К полудню припекать начало в полную силу. Колдуну в его тонкой облегающей кухлянке наконец-то стало хорошо, казаки же начали раздеваться, скидывая кафтаны и стеганки и оставаясь в одних рубахах.

– Воевода! Атаман! – окликнул Егорова чародей. – Отсель до селения ближнего часа два пути, не более. Вам бы переждать, а я вперед сбегаю, гляну, как и что?

– Давай, – согласился тот.

Енко Малныче шагнул со струга за борт, заставив казаков охнуть от неожиданности, по грудь в воде быстро выбрался на берег и исчез среди молодой ивовой поросли.

В снаряжении колдуна не было ничего, боящегося воды. Бронзовый нож не ржавел, метательная дубинка – тоже. В поясной сумке лежала лишь горсть гадательных костей да кресало; одежда из мягкой змеиной кожи намокала медленно, а высыхала быстро. Так что опытный бродяга мог позволить себе купание в одежде. Не прошло и получаса, как он уже обсох, и даже немного сожалел об утраченной свежести.

Два часа до деревни сир-тя было грести на веслах против течения. Пешком же – меньше часа пути. Тем более что вдоль берега тянулась нахоженная тропинка. И, разумеется, именно по ней местный шаман ходил проверять обереги – так что найти их труда не составляло.

Начитав защитные заклинания, Енко Малныче изменил все амулеты. Заблокировал на время сплетенным из сосновых корешков кольцом, расчерченным нитями-рунами и смоченным парной кровью, ощущение опасности – после чего поменял знаки «большого крика» на «малую песню». Полностью снимать или портить обереги не стоило – поставивший их чародей мог забеспокоиться и отправиться с воинами на проверку. Или просто насторожиться, заставить вождя вооружить мужчин. А так – они вроде как действуют, умелый шаман это чувствует. Но сигнал об опасности подадут такой слабый, что в селении его не расслышат.

То, что амулеты ненадолго «ослепли», колдун тоже не может не заметить. Но тут изгнанник полагался на неизменную человеческую лень. Работали – «ослепли» – снова работают. Надо ли тащиться за две версты смотреть, что случилось, если все в порядке? Проще отложить это дело на потом, когда время обхода наступит.

Здешние шаманы, из-за близости русского острога, еще были внимательны. Чародеи внутренних селений, стоящих неподалеку от столицы и никогда в жизни не знавших войн, не обращали внимания даже на исчезнувшие амулеты или поданные ими сигналы тревоги, многие свои порубежные знаки просто забросили. Бродить там для Енко было одно удовольствие. Порубежные обитатели отличались куда большей внимательностью. Но вездесущая лень имела свою власть и над ними.

Пока лазутчик возился с оберегами, его слух уловил доносящийся откуда-то с юга равномерный треск и вой.

– Неужели охота? – обрадовался Енко Малныче. – Это будет весьма к месту.

Он быстрым шагом помчался по тропе, пока не оказался вблизи дома воинов, здесь затаился, старательно прислушиваясь. Убедился, что в огромном строении тихо, сделал еще одну перебежку, осмотрев из зарослей главную площадь. Там было тесно от женщин и детей, там уже разгорались костры, там стояли воины с охотничьими копьями, отличающимися узким граненым наконечником, – чтобы легко пробивать толстую шкуру драконов и погружаться глубоко в тело, поражая сердце или печень.

– Повезло… – выдохнул чародей, развернулся и, больше не таясь, побежал обратно.

Казаки, раз уж все равно стояли, решили размяться, высадились на берег. Кто до ветру пошел, кто земляникой отъедался, кто просто по прогалине бродил. Енко Малныче, не ожидавший этого, на всем ходу выскочил из зарослей прямо на Кондрата Чугреева, едва не сбив того с ног.

– Быстро ты обернулся, – буркнул бородач, вгоняя саблю обратно в ножны. Когда дикарь успел ее выхватить, колдун даже не заметил. – Чего ломишься через кусты, как оглашенный?

– В деревне сегодня охотничий день, – тяжело дыша, ответил Енко. – Местные колдуны ходили в лес, нашли там крупных зверей, овладели их сознанием и теперь гонят к священной березе. А может, уже пригнали. На площади воины добычу забьют, будут разделывать, тут же жарить… В общем, праздник там сейчас и работа важная. Шаманам не до амулетов, вождям не до ратных хлопот. И все аккурат в одном месте собрались. Туда бы из кулеврин ваших шарахнуть… И все, сопротивляться будет некому.

– Отправляемся! – оценил важность сообщения Иван Егоров, и казаки устремились к стругам. Огромные лодки отвалили от берега, весла вспенили воду. Колдун, сидя между гребцами, привалился спиной к мачте и полуприкрыл глаза, развеивая свое сознание на белокожих воинов, и внушая им всем одно и то же желание: вперед, на врага! Бить, крушить, громить, уничтожать. Вперед, к кровавому веселью!

Енко Малныче, даже не видя, отлично знал, что сейчас, в эти самые минуты, творится в деревне. Там местные шаманы, выбрав среди обитателей леса самого крупного трехрога, спинокрыла или двунога, вцепились в разум несчастного существа, как сейчас он сам подавляет разум казаков, вынудили его прийти в селение, на утоптанную главную площадь, и там воины несчастного быстро заколют. Больших драконов в лесах уже нет, война сожрала. Так что на мясо пойдет какой-нибудь трехлеток, до его сердца первым ударом пробиться несложно.

Однако даже у дракона-трехлетка шкура – настоящая броня в три-четыре пальца толщиной, ножом ее не возьмешь. Поэтому вскрывать тушу будут вожди, пробиваясь до мяса и жира, а потом подрезая кожу и оттаскивая ее в стороны. Во вскрытых участках мужчины будут срезать мясо длинными тонкими ломтями. Ведь толстый – и не прожарится, и не просолится, и не прокоптится. Шаманы и ведьмы, толкаясь с воинами, будут набивать горшки жиром, из которых потом состряпают лечебные зелья, целительные мази, горючее масло для светильников и кучу всяких иных полезных вещей.

Прочие женщины станут пересыпать мясные ломти солью и специями и укладывать что-то в кадки для засолки, что-то в горшки, чтобы закоптить или зажарить спустя три-четыре дня, что-то в корзины для завяливания.

Но главными героями, как обычно, станут дети. В этот вечер именно они будут жарить кусочки парного мяса у костров и не только наедаться им от пуза, но и кормить своих родителей. Ведь ни мужчинам, ни женщинам в такой день не до стряпни, и каждый ест лишь то, что ему принесут его малые дочери и сыновья.

Такой вот получался праздник труда и обжорства.

Да, в такой день все всегда заняты. Слишком заняты, чтобы обращать внимание на поведение оберегов или присматривать за рекой.

Когда впереди послышались голоса, Енко Малныче, внешне даже не шелохнувшись, отпустил невидимую хватку, каковой разгорячал перед боем разумы белокожих дикарей, и перекинул чародейский аркан на сознания обитателей селения сир-тя.

– Самое интересное, это мясо и костры. Самое важное, это костры и мясо. Не отвлекаться! От важной работы нельзя отвлекаться. Смотреть по сторонам, смотреть на реку совершенно незачем…

Его воздействие не противоречило желаниям и мыслям самих сир-тя, а только усиливало их, и потому не встречало в сознании несчастных сопротивления. Они были заняты, очень заняты…

– Помните все! – негромко предупредил Иван Егоров. – Шаманы язычников и их вожди носят на шее золотые медальоны! Всех, кто с украшениями, разить в первую голову!

Река сделала петлю, и три струга выкатились на тихий плес, раскинувшийся перед священной березой язычников. На поляне звенел смех, перекрикивались мужчины и женщины, тюкали топоры, расползался в стороны запах жареного мяса. Лодки же, словно невидимые, подкрались ближе, на удаление всего в сотню шагов, втянули весла. Самые глазастые казаки прильнули к кулевринам, выбирая жерлами стволов сверкающие, как маленькие солнышки, золотые диски.

Атаман поднял руку, помощники стрелков приготовили фитили.

Взмах!

Огонь опустился к запальным отверстиям, и в тот же миг шесть пушек оглушительно жахнули, выплюнув каждая по две горсти крупнокалиберной свинцовой картечи.

Особой точностью кулеврины не отличались. Но когда из ствола вырывается три десятка шариков и устремляются к цели, расходясь широким снопом – шансов уцелеть практически нет. А когда таких снопов сразу шесть – они сливаются в единую волну и сносят на своем пути все живое и неживое.

Грохот залпа еще гулял над рекой затухающим эхом, а вся площадь уже кричала от боли и ужаса – и вместе с ними закричал Енко Малныче, отскочив от палубы и покатившись по днищу, сжимая ладонями виски. Смертная мука, пронзившая тела десятков людей, сознание которых он контролировал, – отдалась обратно ему в разум удесятеренной болью.

Казаки опять ударили веслами, подгребая к берегу, и, обнажив сабли, один за другим стали выпрыгивать на берег.

Рыча от ненависти, на Кондрата ринулся сир-тя с окровавленным копьем – но бывалый бородач с некоторой даже легкостью подбил наконечник вверх, поднырнул под него, сближаясь, и с проворотом рубанул язычника поперек живота. В лопоухого Ферапонта другой язычник метнул палицу, угодив точно в грудь – но его тут же изрубили Ухтымка и Игумнов Тошка. Атаман застрелил из пищали оказавшегося в стороне от остального племени язычника с золотым диском на груди – и на этом сопротивление было сломлено. Молодые казаки кинулись ловить растерявшихся девок, Михейко Ослоп принялся хозяйственно вытягивать струги на берег – могучий казак вполне справлялся с этим в одиночку; Иван Егоров и Кондрат Чугреев, держа наготове оружие, вошли под полог святилища.

Здесь пахло ладаном, смолой и жареным мясом, по стенам висели во множестве странные плетенки из веток, корешков, а то и соломы, украшенные перьями, шерстяными нитями, тонкими ремешками, сплетающимися в замысловатые рисунки.

– Тьфу, бесовщина! – перекрестился Кондрат, откинул внутренний полог. Убрал саблю и оглянулся: – Нашли.

Язычников здесь не было – похоже, все шаманы полегли на берегу, возле полуразделанного дракона. Зато идол возвышался на привычном месте, в самой глубине, украшенный венками, покрытый заскорузлой коричневой коркой – видать, кровушкой колдуны угощали, и смущающий несоразмерно огромным мужским достоинством.

– Зови Михейко и давай его сразу грузить, – тоже спрятал оружие воевода. – Опосля капище сжечь, дабы более ничьих душ не губило.

– Знамо, запалим, – согласно кивнул бородач, осмотрелся в поисках еще какой-нибудь добычи, подобрал с травяного ложа длинную кость, покрытую замысловатой резьбой, и с нею вышел на свет.

Енко Малныче маялся, скуля от боли, довольно долго, и когда пришел в себя – все было давно закончено. Кто из местных оказался поумнее – разбежались; кто храбрее – погибли; кто глупее – стонал сейчас под дикарями, вкушая грубые ласки победителей. Однако колдун был уверен, что найдет того, кто ему нужен – не случалось никогда такого, чтобы даже в самых страшных катастрофах не уцелел хоть один-единственный счастливчик.

Сперва он прогулялся по окровавленной площади, потом, не особо надеясь на успех, прошел к расставленным за ней чумам. Потом свернул к зарослям, отделяющим дом девичества от деревни, прислушался. Сделал еще несколько шагов, остановился снова. Свернул в кустарник, пробрался через ветки и наступил на перебитую ногу спрятавшегося там молодого сир-тя. Тот закричал от боли, схватился за бедро двумя руками, головою стуча о землю.

– Посмотри на меня, жалкий червь! – потребовал колдун. – Запомни хорошенько мое лицо и мое имя. Ползи отсюда в Великий Седэй и передай тамошним дряхлым уродам, что все это сотворил я, Енко Малныче, в качестве ответа на свое изгнание. И я буду уничтожать селение за селением, город за городом, пока не истреблю всех, кто поддержал решение о моей казни. Мудрецы из Великого Седэя хотели содрать с меня живого кожу? Передай, чтобы дубили свои. Я натяну их шкуры на стены своего чума. У меня будет большой, просторный чум и места хватит на всех!

Изгнанник убрал свою ногу с раны несчастного и презрительно махнул рукой:

– Ползи отсюда! Можешь больше не таиться. Я тебя отпускаю.

* * *

Успех окрылил Митаюки-нэ, и во втором селении Варанхая она поступила в точности так, как и в первом: во время ужина невидимой прокралась в святилище, подожгла его и, выйдя к большому городскому амулету, выстрелила из пистоля:

– Слушайте, и не говорите, что не слышали! Это говорю вам я, христианка Митаюки, первая помощница Иисуса! Я принесла вам весть о молодом боге…

– Подлая изменница!!! – кинулся к ней довольно молодой мужчина с амулетом, состоящим из двух половинок: верхняя изображала солнце, а нижняя луну. – Ты предала предков и родовых богов. Чего застыли?! – он оглянулся на земляков: – Тушите!!!

Девушка медленно подняла руку с вытянутым перстом, указывая на шамана, и тишину сумерек разорвал удар грома. На груди мужчины появилось красное пятно, из спины плеснула кровь – и защитник устаревшей веры упал.

– Вы хотите умереть ради дряхлых богов, или стать моими братьями и сестрами под дланью нового бога, молодого и сильного, который дарует нам богатство и победы? – спросила юная чародейка.

Заросли зашелестели, на поляне появилось полсотни воинов с копьями и палицами:

– Решайте скорее, несчастные, вы наши друзья или враги?! – громогласно потребовал ответа Нахнат-хайд. – Готовы ли вы принять веру в Господа нашего Иисуса Христа и перекреститься в знак поклонения?!

Со стороны дома воинов послышался шум – в этот раз и там все получилось не так гладко. Однако Тарсай-няр имел два десятка обученных бойцов. А здешнее селение, судя по размерам, больше десяти воинов за раз воспитывать не могло. Все вместе взрослые мужчины еще могли бы противостоять его нападению. Но большинство жителей стояли сейчас на площади…

– Готовы ли вы сражаться за Иисуса Христа так, как делаем это мы?! – опять загрохотал голос бывшего шамана. – Готовы ли вы разделить с нами победы и добычу?! На колени, заблудшие! Немедленно встаньте на колени и перекреститесь, отрекаясь об богов-неудачников. Или выйдите и умрите, дабы мы могли доказать свою честь и верность Иисусу в поединке против его врага!

– На колени! – простерла руку Митаюки. – Примите молодого бога и покровительство его во имя рода своего и благополучия детей ваших… На колени!!!

И сир-тя один за другим начали опускаться, неуклюже обмахивая себя сложенными в горсть пальцами.

Затем был пир, загоревшиеся глаза молодых воинов, услышавших о победоносных битвах своих новых побратимов, новые мечты и надежды, и новенький крест, срубленный из двух молодых кипарисов и крепко привязанный к священной березе прямо поверх амулета. Юная чародейка позаботилась о том, чтобы распятию кланялись даже те, кто не принял нового бога всем сердцем и продолжит молиться старым духам.

Бог белокожих милостив. Он увидит, что подношения складывают к его ногам – и простит заблудшие души. Тем более что золотой мужской идол после пожара таинственно исчез, и кроме как дереву кланяться все равно больше некому.

В третьем селении Варанхая обращение язычников случилось наиболее удачно. Их шаман вышел к Митаюки и пообещал уверовать в молодого бога, однако предупредил, что если тот не оправдает надежды и не вернет прежнюю, благополучную жизнь – сир-тя от него отрекутся.

Чародейка от имени Иисуса Христа условие приняла – после чего последовал общий пир, а затем – водружение креста на еще теплом пепелище святилища. Местный шаман, недолго пошептавшись с Нахнат-хайдом, даже самолично возглавил крестный ход вокруг новохристианского поселка и уже в полной темноте, слабо развеваемой факелами, провел торжественный молебен.

* * *

В селении выше по течению Енко Малныче только осторожно снял амулеты – ничего больше для успеха нападения сделать не смог. Однако присоветовал:

– Перед ужином подгадать надобно, когда вожди и шаманы в святилище соберутся, дабы мужскому богу жертвы принести и хвалу ему вознести, богу могучему Нум-Торуму, праотцу всего живого и мертвого, отцу богов и духов. Я, как смогу, глаза местным сир-тя отведу. До первого залпа, мыслю, тревоги не поднимут.

– Точно ли так, колдун? – недоверчиво переспросил воевода. – А ну вместо хитростей чародейских дозорных ратники местные выставят? Помню, в первых деревнях еще на подступах дальних завсегда караулы стояли. Немало хлопот нам доставили.

– Коли город большой, то караулы ставят, как без этого? – пожал плечами Енко. – Там и воинов в достатке, и вожди строже, и шаманы службы требуют, и Великий Седэй приглядывает. А в малой деревне откуда лишним мужчинам взяться? И без того каждая пара рук на счету. Особливо ныне, когда война всех мэнквов пожрала, и сир-тя самим все делать приходится.

– Да, в деревнях работа завсегда и большому и малому найдется, – согласился Иван Егоров. – Ладно, следопыт. Указывай, куда путь держать?

Струги взмахнули длинными широкими лопастями весел, двинулись против течения по просторной реке, стараясь держаться в стороне от стремнины.

И опять по тихой вечерней воде струги прокрались почти к самому селению, вокруг главной площади которого жители оживленно растапливали костры. Опять Енко Малныче сидел у мачты, опустив голову и что-то бормоча себе под нос – и сир-тя беззаботно готовились к ужину, даже не глядя в сторону полноводного Варанхая.

Атаман, во весь рост выпрямившись на центральной банке передней лодки, вытянул руку, указывая на святилище, оскалившееся громадной пастью дракона, и кулеврины повернулись на сошках, целясь в огромный чум.

– Да! – резко распрямился колдун, открывая глаза. Почти одновременно рубанул воздух Иван Егоров, и фитили опустились к запальным отверстиям.

Залп заставил содрогнуться реку и окружающий лес, спугнув из его крон целую тучу птиц – а волна картечи не просто порвала, а буквально снесла языческое капище, разметав и шкуры, и опорные жерди, и пологи, и все содержимое. И превратив в кровавое месиво собравшихся внутри людей.

– Вперед! Бей язычников! – закричали казаки, снова налегая на весла.

Десяток гребков – и носы огромных лодок зашуршали о берег под самой священной березой. Молодые казаки ринулись вперед, принимая на сабли выпады копий, удары топоров и палиц немногочисленных защитников деревни, рубя их и коля. Иван Егоров и Кондрат Чугреев задержались в стругах, держа наготове пищали. Опыт предыдущих боев подсказывал, что даже один шаман с золотым диском на груди способен совершенно парализовать даже полсотни честных христиан, и потому подобных ворогов следовало стрелять издалека, пока они не успели сломить волю казаков и подставить их буйные головы под ножи язычников.

Колдун у мачты тоже вскинул пальцы к виску, напрягся, прощупывая внутренним взором ближние кустарники, готовый противопоставить свою волю местным ведьмам и шаманам. Но достойного противника не заметил.

Да и откуда? Сильные, умелые, родовитые чародеи жили в городах, сидели в Совете колдунов, правили богатыми землями. И если бы даже великий могучий шаман вдруг родился в деревне, среди безродных провинциалов – сия деревня быстро стала бы городом, еще одним центром силы древнего Я-мала.

Енко Малныче встряхнулся, выпрямился и потянулся, легко прошел по лавкам струга, спрыгнул на сушу, зашагал по окровавленной земле, старательно огибая темные парные лужи и переступая тела, недовольно морщась из-за истошных воплей женщин, убегающих от азартных победителей, пьяных от крови и вседозволенности. Вскоре колдун нашел искомую жертву и снова вскинул пальцы к виску, сосредотачиваясь.

Через несколько мгновений охапка валежника зашевелилась, из-под нее выбрался затаившийся паренек и, не в силах противостоять сжавшей разум чужой воле, подошел к чародею.

– Посмотри на меня, – потребовал от жертвы колдун. – Запомни мое лицо и мое имя. Беги отсюда, беги в Великий Седей и передай, что все это сотворил я, Енко Малныче. Это моя месть за изгнание. Ваша деревня не первая из уничтоженных. И я не остановлюсь, пока не сожгу все селения и города Я-мала. Теперь пошел вон! Уметайся, пока жив!

Енко ослабил свою волю, позволяя перепуганному подростку броситься прочь, сам же сел на камень возле невозмутимо разгорающегося костра, поковырялся в корзине с мясом, приготовленным здешними хозяйками для ужина, выбрал кусочек с толстыми прожилками желтоватого жира, наколол на копье и протянул к пламени, в самый жар.

У него не было желания насиловать здешних девиц или грабить разрушенное святилище. Знатный колдун был выше подобных развлечений. Но вот от вкусной еды бездомный бродяга никогда не отказывался.

День, может два, белокожие дикари будут развлекаться здесь, потом двинутся дальше, и очень скоро Великий Седэй получит от Енко Малныче еще одну кровавую весточку.

* * *

Еще два селения отряд Митаюки-нэ взял под свою руку без каких-либо происшествий.

Нет, тамошние сир-тя не проявили к миссионерам особого дружелюбия… Но сражаться, умирать, проливать кровь и подвергать свои деревни разорению никакого желания не проявили. И потому смиренно позволили сжечь родовое святилище, вкопать на краю площади крест и даже несколько раз на него перекрестились.

Ведьма понимала, что сир-тя обманывают христиан; что никакой новой веры они не приняли, и едва миссионеры скроются в заросли – вознесут благодарственные молитвы Нум-Торуму и Картащ-экве, принесут пару ящериц в жертву верхним и нижним духам и пустят по реке венок с покаянными словами. Цветы же и кровь, каковыми украсят крест и омоют его перекладину – будут приноситься лишь для вида, дабы не раздражать сильного воинственного соседа и его бога.

Однако Митаюки-нэ это тихое бунтарство туземцев вполне устраивало. Здешние племена не будут враждебны, не станут открыто помогать колдунам из южных земель, остерегутся вредить и станут называть себя христианами при появлении казаков и их священников.

А чего еще требовалось от жителей возле важного торного пути?

Самые храбрые и решительные здешние воины в поисках славы и добычи будут уходить на службу в остроги иноземцев. Ведь дома их не ждет ничего, кроме мечтаний и безвестности. Подарки, иногда присылаемые в их дома, и сказания о славных походах, постепенно сделают местное население все более и более преданным сторонником Иисуса Христа. Сменится три-четыре поколения, и правнуки нынешних смутьянов, насмотревшись на поведение родителей, уже совершенно искренне будут возносить христианские молитвы и мазать кровью уста Ильи-громовержца, а не Хунт-Торума, сплетать венки святой Параскеве-пятнице, а не богине Мых-ими. Не будут мыслить над собой иной власти, кроме воли их сыновей и внуков – ее, Митаюки, и грозного Матвея Серьги.

Так что пусть бунтуют в глубине своей души. Чем глубже – тем лучше. Подобное сопротивление она как-нибудь переживет.

Не желая раздражать новых братьев во Христе, чародейка не покушалась на имущество варанхайцев, и все, что она позволила себе в пяти покоренных деревнях – так это забрала пару лодок. На них христианские воины сложили припасы. Теперь еда, подстилки и часть оружия плыли вниз по течению сами по себе, под приглядом Ганса Штраубе и четырех гребцов, а отряд двигался налегке, что заметно увеличило его скорость.

Выйдя на тропу, ведущую к очередному поселку, Митаюки уже собиралась объявить привал, дабы отправиться на разведку – как впереди внезапно послышался глухой перекатывающийся гром.

Путники невольно вскинули глаза к небу – но оно было чистым и солнечным, лишь с редкими мелкими облачками.

– Наши! – первым сообразил немец и махнул рукой сидящим в лодке сир-тя: – Гребите!

Воины послушно навалились на весла, челны рванули вперед.

– За мной! – оглянулась на уже расходящихся воинов Митаюки и резко ускорила шаг.

Разумеется, Ганс Штраубе, которому помогало течение, успел к месту схватки первым. Вылетев из-за мыса на полноводный прямой участок, украшенный тремя стругами, он вскинул пищаль и выстрелил над деревьями. Ведь в ратном деле решения принимаются быстро, и второпях его могли принять за врага – а попасть под залп картечи наемнику не улыбалось.

Но грохот ружья и белое пороховое облако сразу расставило все по своим местам – местные язычники огнестрела, по счастью, не знали.

Иван Егоров и Кондрат Чугреев вышли к воде, вгляделись – и расплылись в улыбках:

– Ганс! Капитан! Дружище! – Челны с ходу выскочили на берег почти на треть своей длины, и немец тут же попал в крепкие объятия ватажников: – Как ты, откуда? Один али со товарищи?!

В крепких руках Михейко Ослопа немец не то что ответить – вздохнуть не мог. Но когда огромный казак поставил его обратно на траву, поведал, потирая ребра:

– Встреч вам мы выступили. Я, да наша хитрющая Митаюки, Матвеева женка, да еще почти сотня дикарей местных обращенных, христиан честных.

– Помню, помню девицу, – недоверчиво прищурился атаман: – И как она? Чудила?

– Еще как, клянусь святой Бригитой! – рассмеялся Штраубе. – Мы ведь вроде как в разведку выступили, путь прощупать перед главным наступлением. Она же исхитрилась все поселки на пути нашем в веру Христову обратить, и они вроде как ноне союзники наши. Не с кем воевать, получается, такие дела, – развел руками наемник и подмигнул: – С добычей мы, знамо. Токмо подобрать ее по пути надобно будет. Бо в челноки малые не влезла.

Воевода хмыкнул, посмотрел на Кондрата. Бородач пожал плечами:

– Эта может. Истинно ведьма. Хитра, зар-раза! Даром, что обликом девка малая. Коли помогать решила, дело сладится.

– Берегом она с прочими сир-тя идет, и вот-вот появится! – предупредил Ганс Штраубе. – Вы их случайно не постреляйте.

– Михейко, упреди казаков, дабы с друзьями нашими не сцепились, – посмотрел на великана атаман.

Тот согласно кивнул и зашагал к краю площади.

Предупреждать никого не потребовалось. Митаюки, обогнав свой отряд на два десятка шагов, при виде казака так истошно завизжала:

– Осло-о-опушка!!! – что ее услышали во всех концах поселка. Чародейка кинулась на шею великана и повисла, поджав ноги и прижавшись щекой к щетине воина: – Как же я по вам по всем соскучилась!

Михейко невольно улыбнулся в ответ и осторожно, чтобы не сломать хрупкую красотку, обнял колдунью:

– Привет тебе, Митаюка… Давно не виделись… Ты как?

– Живем! – кратко сообщила девушка. – От Матвея тебе привет. Вспоминал часто.

– А Матвей как? – отпустил чародейку казак.

– В хлопотах весь муженек мой ненаглядный, – посетовала Митаюки. – В делах, заботах. Три острога на нем, хозяйство, рати большие. Тяжко ношу такую тянуть. Но про тебя вспоминал. Сказывал, самый могучий ты из всех, кого он видывал!

– Он тоже… крепок… – великан смутился и даже слегка покраснел от неожиданной похвалы.

На самом деле, конечно же, Серьга, при всей дружбе с Ослопом, о соратнике за минувший год не вспомнил ни разу. Но Митаюки-нэ требовалось с первых мгновений расположить к себе казака – и учение девичества давало сразу несколько надежных советов для достижения подобной цели. И вот – чародейка дружески обнимала чужого воина, жизнерадостно махала рукой воеводе Егорову и бородатому Кондрату, а у нее из-за спины вытекали и вытекали из леса десятки воинов, расходясь по площади и смешиваясь с иноземцами.

Теперь, даже если казаки Троицкого острога и имели нехорошие замыслы – затевать бой уже поздно. В ближней схватке у пищали перед копьем и палицей особого преимущества нет. А воинов у чародейки больше минимум втрое. Справятся.

– Ганс сказывает, жена Серьгова, ты половину дела ратного за нас сотворила? – подошел ближе Иван Егоров, и Митаюки не ощутила в его сознании никаких иных эмоций, кроме одобрения. – Целых пять селений одна покорила?

– Кабы не капитан, меня бы еще во втором зарезали, – тут же вернула наемнику похвалу черная ведьма и добавила, указав на своих сир-тя: – Сии воины делу веры Христовой так же всей душой преданы, себя не жалели.

– Добро, – кивнул атаман. – Отдыхайте. Опосля решим, как дальше поход свой вести.

– Умница, – положил ладонь ей на плечо Кондрат Чугреев, и в его эмоциях чародейка ощутила облегчение. Похоже, белые иноземцы доверяли ей так же мало, как она – им, и теперь все радовались, что оказались не врагами, а союзниками. – Правильно мы тебя в ватагу приняли.

– Вы семья моя большая, Кондрат, – улыбнулась и бородачу девушка. – Не сомневайся.

Воевода Егоров и его ближние сподвижники отправились к остаткам истерзанного картечью святилища, темная ведьма – повернула к стоящим за догорающими кострами чумам. Медленно пошла, огибая кровавые лужи, переступая оторванные руки и ноги, просто бесформенные куски мяса, останавливаясь возле безжизненных тел, стараясь не слышать девичий плач и крики боли.

– Решила полюбоваться, поклонница смерти?! – насмешливый голос заставил Митаюки-нэ поднять голову. – Нравится?

Несколько мгновений девушка бессмысленно смотрела на самодовольного щекастого Енко Малныче, обтянутого в чистенькую, блестящую змеиную кожу, затем спросила:

– Зачем? Зачем ты все это сделал?!

– Это война, женщина! – свысока хмыкнул колдун. – На ней убивают.

– Даже на войне убивают, когда в этом есть смысл, – покачала головой темная ведьма. – Но зачем все это месиво здесь? Чего ради? Селяне не способны сопротивляться огню и свинцу русских пушек. Стоило их немного припугнуть, и они бы сдались!

– Они и сдались! Что за бабьи сопли? – презрительно дернул губой Енко Малныче. – Мы пришли и победили! Теперь их идолы принадлежат казакам, равно как и их женщины! Ровно то, что и было нужно! Утрись и иди к котлам. Знай свое место, глупая баба!

– Теперь они возненавидят нас, – покачала головой Митаюки-нэ. – Все, кто выжил, будут мстить. Всем христианам, всем иноземцам. Нападать тайком, колоть в спины, резать спящих. Вместо торного пути между острогами здесь проляжет кровавая дорога. Зачем ты это сделал, колдун?

– Ерунда, – отмахнулся Енко. – Разгромили этих селян, перебьем и спрятавшихся. Пусть только высунутся! Что ты понимаешь в войне, девка? Война, это схватка мужества и силы; отваги и оружия! Неудачники проиграли и будут истреблены все до последнего! Ты мне просто завидуешь. Я перебил четыре племени и разорил четыре святилища. Четыре! А что смогла сотворить ты?

Колдун презрительно сплюнул ей под ноги и направился к выворачивающим золотого идола казакам.

– Непроходимый тупица… – с некоторым даже удивлением посмотрела в спину Енко Малныче девушка. – Каким образом в древних и могучих колдовских родах рождаются столь безмозглые дураки? Немудрено, что его лишили невесты, опозорили и приговорили к смерти. Странно, как не имея даже крохотного ума, Енко догадался сбежать перед казнью? Не иначе спас кто-то из сердобольных родственников!

– Приказывай, госпожа… – Нахнат-хайд стоял перед ней, весь исчерченный витиеватыми рунами, спокойный и уверенный, прижимая правую ладонь к груди, а левую опустив на боевую палицу с навершием из черного гранита.

Чародейка скрипнула зубами и распорядилась:

– Идите к кострам. У здешних сир-тя несомненно найдется и брага, и мясо для обжарки. Ешьте, пейте. Отдыхайте. Вы заслужили.

– Верно ли так, великая шаманка? – усомнился вождь.

– Его вредно убивать, – покачала головой девушка. – Енко Малныче служит иноземцам Троицкого острога. Не хочу с ними ссориться. К тому же он нам не враг. Просто старательный дурак.

– Воля твоя, госпожа, – с поклоном отступил бывший шаман и еле заметным жестом распустил подтянувшихся ближе воинов.

Митаюки-нэ осталась среди мертвецов наедине со своими мыслями.

В отличие от бездомного бродяги, она умела думать и понимала связь между поступками и последствиями. Рабство, боль и прикосновение смерти избавили ее от излишней воодушевленности. Она уже давно не боялась убивать. Хотя, конечно, предпочитала делать это чужими руками. Но даже убивать нужно правильно. Если взялся сражаться насмерть – истребляй всех, под корень, дабы опасность не возродилась снова. Не способен истребить – не вороши гнездо.

Столичный колдуненок не смог сделать ни того, ни другого. Ни истребить, ни воздержаться. И теперь где-то там, в лесной чащобе таились сотни преисполненных ненависти сир-тя, жаждущих крови.

Только такой безмозглый червяк, как Енко Малныче, мог вообразить, что они, слабые и испуганные, выйдут с белыми иноземцами на честную битву. Не-ет… Они будут выбирать отставших, отлучившихся в кусты, пьяных, зазевавшихся, уставших, заснувших. Они будут поколение за поколением кочевать возле соединяющей остроги дороги и ловить удачные моменты, дабы зарезать еще одного-другого путника. Теперь этот путь уже никогда не станет спокойным.

– Клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, проклятый колдун, ты достоин любви всех семерых![3] – пробормотала чародейка.

Митаюки-нэ не очень нравилась мысль казаков соединить воедино старый острог и новые крепости. Уж очень легко подчинялся Матвей Серьга приказам воеводы. Но если уж через ее земли проляжет дорога – она должна быть безопасной! А север Я-мала она уже привыкла считать своим. Тем более что новый проложенный путь начисто отрежет всех обитателей по правому берегу Варанхая и левому берегу Ямтанга от Великого Седэя, от столицы, от поддержки южных городов. И племена, все еще почитающие себя вольными, будут вынуждены явиться к ней на поклон.

Темная ведьма сжала кулачки, снова тихо ругнулась, вздохнула и отправилась к разоренному святилищу.

– Все ли амулеты собрали, други мои? – окрикнула она растаскивающих обрывки шкур казаков.

– Вроде как все, красна девица, – отер ладони одну о другую Кондрат Чугреев. – А ты, никак, помочь желаешь?

– Полагаю, в доме воинов еще золото может быть.

– Туда немец с Михейко отправились, – сказал Иван Егоров. – Соберут.

– Я вот вспомнила, воевода, что жены твоей, Настеньки, уже год, почитай, не видела. Расскажи, как она? Здорова ли? Как сыночек твой, взрослеет? Здоров ли? Я прямо в нетерпении ныне, что увижу их вскорости! Мы ведь отсель в Троицкий острог направимся?

– В острог? – воевода и атаман переглянулись. – Как бы нет, Митаюки, иные у нас мысли. Надобно в верховья идти, волок оборудовать, острог при нем рубить. На тот случай, коли колдуны здешние путь наш перекрыть захотят.

– Да-да, мысли мудрые, так поступать и надобно… – девушка вскинула ладошки к губам. – Однако же обидно зело, так близко к подругам побывать и не увидеться…

– Устинья, кстати, про тебя спрашивала, – очень к месту вдруг вспомнил Кондрат. – Очень обнять желала.

– Ус-нэ вернулась?! – радостно захлопала в ладони юная ведьма. – Нет-нет, я обязательно должна ее увидеть! Она цела, здорова? Маюни ее нашел?

– И он тебя вспоминал, – согласно кивнул бородач.

– Други, казачки милые, отпустите меня до подружек?! – взмолилась чародейка. – Я недолго, всего за пару недель обернусь! К чему я вам у волока сего? Земли окрест ныне мирные все, христианские, война кончилась. Сир-тя тамошние встретят с радостью, чем смогут, помогать станут… Без меня обойдетесь. Капитан Штраубе тропинки и схроны покажет, а муж мой, мыслю, тоже подтянется.

– Так иди, конечно, – легко согласился Егоров. – Настенька тебе обрадуется. И ты девок порадуешь, что сечи кончились, а у нас ни един человек живота не потерял. Токмо раненых трое, да и те на поправку идут.

– Ой, благодарствую, атаман! – Митаюки на радостях даже обняла воеводу, чмокнула его в щеку и радостно побежала к кострам.

– Ох уж эти девки, ветер один в голове, – укоризненно покачал головой Кондрат. – А все туда же, в походы ратные рвутся. И ведь эта еще за умную сойдет! Ан туда же, всякое дело побоку, лишь бы с подружкой языком потрепать. Баба, что возьмешь? Ну да так оно и проще. Баба с возу – кобыле легче.

Чародейка тоже испытала облегчение. Теперь казаки будут полагать, что знают, куда пропала девушка с отрядом сир-тя, и не станут мешаться под ногами. У них вроде как свои планы имеются и свои игрушки. Пусть развлекаются.

Обитать в разоренном поселке Митаюки не нравилось. Но мужчинам следовало дать отдых, позволить набить пузо, расслабиться брагой, пошарить по домам в поисках добычи – и потому она терпеливо ждала, вселившись в чистый ухоженный чум из второго ряда домов и пребывала в нем, не высовывая носа, дабы не видеть творящегося безобразия. Храбрый молодой Тарсай-няр и бывалый Нахнат-хайд по очереди приносили «белой госпоже» то корзины с фруктами, то горшки с запеченным мясом, то кувшины со слегка забродившим сливово-малиновым настоем, так что нужды чародейка ни в чем не знала и могла посвятить себя куда более важному занятию, нежели война: единению с огромным окружающим миром.

Несколько раз черная ведьма пыталась заглянуть в будущее – но ее успехи оказались позорно малы. Посылая легконогую дочь Нум-Торума на годы вперед – она видела лишь снежную пустыню. Отправляя вперед на месяцы – созерцала в зеркале воды лишь брошенные, пустые чумы.

Похоже, главным в таланте прорицательницы была вовсе не способность глядеть сквозь время и пространство. Важнее всего было понять – куда именно нужно посмотреть?

Пока девушка смогла придумать одно-единственное полезное применение для своей новой способности – проверить верность оставшегося в остроге мужа.

Зеркало налитой в мисочку воды показало его занятым валкой деревьев.

Матвей никогда не давал Митаюки поводов для ревности. Увы, не из любви или честности, а просто потому, что строить и сражаться ему нравилось куда больше, нежели задирать девкам подолы.

Оставив ворожбу, чародейка опять сосредоточилась на звуках, свете и запахах, и вскоре растворилась в окружающем мире, раскрылась для него, стала частью. Но в этот раз девушка не стремилась слиться с ним. Она искала в покое и благоденствии чуждые моменты – и очень скоро нашла очаг боли, злобы и страха. Совсем неподалеку, всего в нескольких часах пути, возле какого-то вытянутого водоема. Может – озера, может – реки. А может – просто болота. Дотягиваясь туда обостренными чувствами, Митаюки ощущала лишь большую зыбкую прохладу, полную жизни.

– Нашла, – пробормотала она. – Шаманов, видно, ни единого не уцелело. Спрятаться даже не пытаются.

Она перевела дух, откидываясь на толстую подстилку из шкуры товлынга и возвращаясь в реальность, и сразу услышала за тонкой стеной старательное пыхтение. Девушка откинула полог, вышла – и перед ней низко склонилось сразу несколько воинов сир-тя.

– Что вы делаете? – поинтересовалась она.

– Охраняем, – ответил рослый паренек с темной, почти красной кожей. – Днем и ночью.

– Славно, – легко коснулась его плеча ладонью черная ведьма, кивнула в сторону реки: – Где струги?

– Иноземцы еще пополудни отплыли. И преданный тебе белый телохранитель с огненной палкой с ними.

– Ох, Ганс-Ганс, – укоризненно покачала головой юная чародейка. – Вот прикармливаешь их, прикармливаешь. Ан все едино норовят с друзьями удрать куда подальше.

– Я никогда не предам тебя, великая шаманка! – громко хлопнул себя ладонью по груди паренек.

– Как твое имя? – вскинула брови Митаюки.

– Ямгава, госпожа!

– Я запомню твою клятву, мой преданный Ямгава, – кивнула чародейка. – Но запомни, что в мужской дружбе нет ничего плохого. Мужское братство скрепляется кровью и общим делом. Поэтому женщина способна понять, если ее воин иногда забывает о своем долге ради друзей. Главное, чтобы это не случалось слишком часто и не мешало его служению. Не стоит упрекать капитана. Ведь даже сейчас он вместе с остальными иноземцами трудится во имя величия Господа нашего Иисуса Христа.

– Мы все преданы Иисусу Христу, великая шаманка! – отчеканил Ямгава. – Молодому богу и тебе, его первой послушнице!

Митаюки склонила голову и перекрестилась, вытянула и поцеловала нефритовый крестик.

Парень тут же последовал ее примеру. Правда, его нательный крестик был деревянный.

– Иисус любит вас, Ямгава. Он указывает вам путь. Передай вождям, мы выступаем с рассветом. Пусть приготовят побольше веревок и ремней. Они могут нам пригодиться.

* * *

Юная чародейка вела отряд быстро и уверенно, как взявший след волчатник, без колебаний поворачивая в нужном направлении в переплетении тропинок, проложенных через густой инжир, усыпанный крупными светло-коричневыми фруктами. Через час плодоносящий кустарник закончился, обратившись в заросли магнолии, число тропинок сразу уменьшилось, а сами они стали узкими. Пульсация боли и страха ощущалась совсем близко. Сир-тя не знали, куда бежать, и далеко от разоренной деревни не ушли. Тем более что их никто и не преследовал.

Митаюки-нэ вскинула руку, замедлила шаг и повернулась к вождям:

– Тарсай-няр, иди со своими воинами по этой тропе вперед, пока дорога не упрется в воду. После этого поворачивайте на восток, рассыпайтесь в редкую цепь и пробирайтесь вперед, не поднимая шума. Ты, Нахнат-хайд, поворачивай вправо, шагай примерно час. Там вы обнаружите логово язычников. Атакуйте его с севера и востока, быстро и решительно. Бежать от вас на юг вороги не смогут, там болото. Они кинутся прямо на цепи тархадцев и попадут в ловушку.

– Будет исполнено, госпожа! – склонили головы вожди.

– Подождите! – остановила слуг служительница смерти. – Все вы преданные и храбрые христиане, и я хочу, чтобы вы вернулись домой, окруженные славой, а каждый воин привел с собой не меньше двух рабынь и охапку украшений. Поэтому в этой битве дозволяю в первую голову помышлять не о победе, а о добыче.

– Да, великая шаманка! – заметно повеселели сир-тя.

– Но не забудьте главного, – вскинула палец Митаюки. – Я не хочу, чтобы в здешних лесах остался кто-то, кто станет мечтать о мести… Теперь идите!

Чародейка пропустила крепких молодых воинов мимо себя и повернула вслед новичкам.

Нахнат-хайд в точности выполнил указание хозяйки северных земель, тихо следуя по тропе, края которой отмечались свежими прядями затоптанной травы и ломаными ветками до тех пор, пока не услышал голоса. Здесь он остановился, обернулся на воинов, снял с пояса палицу, повесив на левое запястье, перехватил копье двумя руками. Обвел три десятка своих бойцов суровым взглядом. Затем развернулся и первым побежал вперед, уже не таясь и проламывая телом высокую траву.

– Иису-у-ус!!! – грянул над лесом доселе неведомый в здешних землях грозный боевой клич. – За Христа-а!!!

Беглецы закричали от ужаса, вскакивая с мест. На цветочной поляне шагов ста в длину и примерно полусотни в ширину собралось три десятка молодых женщин с детьми и десятка полтора мужчин разного возраста. Черная ведьма не знала, что побудило их бежать при первом нападении, не защищать деревню от казаков. Растерянность перед внезапной атакой, первый испуг, отсутствие оружия? Но сейчас все они уже знали, что идет война, мысленно приготовились сражаться и потому – не дрогнули.

– Нум-Торум! Небеса с нами! – закричали сир-тя, расхватывая копья и топоры, и толпою кинулись навстречу врагу.

– Иисус! – Нахнат-хайд оказался воистину бывалым воином. Внешне совершенно спокойный, шагая впереди, он один встретил наскок сразу трех мужчин, широким взмахом своего копья он отвел от груди сразу три каменных наконечника, пнул левого мужчину ногой в живот, одновременно подсек кончиком древка голень левого противника, пригнулся, подныривая под оружие среднего паренька, сблизился, ударил головой в лицо, тут же уколол влево, сразив мужчину в бедро, дернул древко в обратную сторону, нанося основанием тычок в висок правого врага, что попытался встать, разжал левую руку, взмахнул палицей, проламывая голову все еще закрывающего ладонями разбитое лицо мальчишки, уколол влево, теперь в грудь, добивая раненого врага, поднырнул под копье нового сир-тя, низко приседая, ударил палицей по колену, крутанулся, быстрым движением добил в спину оглушенного врага, тут же отпрянул, принял удар топора на древко, отскочил на безопасное расстояние, уколол, откачнулся, взмахнул палицей. Бывший шаман не сражался – он танцевал; он словно играл, обратившись в само воплощение смерти.

Ямгава тоже показал себя неплохо, скрестив копья с каким-то стариком, пропустил его выпад над своим плечом, а сам вогнал оружие глубоко в дряблую грудь. Да так сильно, что уже не смог вытащить обратно. Рядом с пареньком предсмертно захрипел его товарищ. Ямгава не растерялся и решительно сразил его врага ударом палицы.

Схватка вышла жестокой и кровавой – но короткой. Митаюки не успела вздохнуть и трех раз, а на смятой траве уже корчились два десятка мертвых и умирающих мужчин. Остальные, сжимая оружие, с некоторым даже недоумением смотрели на поверженных врагов. Новообращенные христиане только-только вошли в раж – а убивать оказалось уже некого.

Женщины в ужасе бежали прочь, к дальнему краю зарослей. Их никто не преследовал. Чем завершатся их старания – атакующие отлично знали.

Сир-тя скрылись среди высокого белоголовника… И вскоре послышались истошные вопли, мужской смех. Часть беглянок выскочила обратно на поляну, иных волокли за локти, а то и за волосы веселые тархадцы, бросали в цветы, прижимали коленями и связывали жертвам руки за спиной.

– Будьте вы прокляты, прокляты!!! – сжимая кулаки, завыла патлатая старуха, в волосы которой были вплетены маленькие деревянные и костяные фигурки зверей и людей. – Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание! Пусть никогда не утолится ваша жажда, сколько воды вы бы ни выпили, и никогда не утолится голод, сколько вы бы ни сожрали. Вас ждет смерть, смерть! Великий Седэй уже знает обо всем! Воины совета растопчут вас! Переломают ваши кости, выпустят кишки и на ваших глазах скормят их волчатникам!

– Ах ты тварь! – кто-то из победителей взмахнул палицей, но Митаюки громко щелкнула пальцами и отрицательно покачала головой. Уловив волю чародейки, воины вцепились в одежду старухи, приволокли ее к ногам юной ведьмы, поставили на колени.

– Продолжай, мудрейшая, говори, – ласково разрешила девушка. – О чем известно Великому Седэю?

– Мы уже послали быстроногих гонцов в великий Дан-Хаяр! Самому Тиутей-хорту могучему! Все колдуны ныне знают про безумие кровавого Енко Малныче! Знают, что он привел дикарей в порубежные селения и режет всех, кого видит! Уже собирается армия великая, непобедимая, всех земель, всех вождей, всех колдунов. Они придут и раздавят вас, жалкие слуги бездомного безумца! Вы захлебнетесь болью! Утонете в крови! Вы станете молить о смерти, и не получите ее!

– Откуда знаешь, что войну начал Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка.

– Он сам признался в этом одному из уцелевших детей! Теперь вы познаете гнев богов и заклинаний Великого Седэя! Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание!

– Имя Нине-пухуця тебе известно? – наклонившись к старухе, прошептала Митаюки-нэ, и пленница осеклась.

– Ты поклонница смерти? – хрипло догадалась она.

– Проклинай меня, проклинай, мудрейшая, – разрешила черная ведьма. – Твои проклятия песня для моих ушей. Пребывать в погибели и ненависти есть услада души моей. Доставь мне такое удовольствие.

Старуха молчала.

– Кажется, ей больше нечего сказать, – перевела взгляд на воинов Митаюки.

Мужчины кивнули и вскинули копья…

Митаюки отступила в сторону, в задумчивости провела ладонью по веткам и листьям ближнего низкорослого и кустистого миндаля.

– Значит, Великий Седэй будет считать, что войну против него ведет слабоумный Енко Малныче? – пробормотала себе под нос юная чародейка. – Неплохо, неплохо. Кровь останется на его руках, а добыча в моих. И если Матвею придется договариваться с колдунами о мире, у меня есть отличный козел отпущения, которым не жалко пожертвовать, дабы погасить у врагов жажду мести. Совсем неплохо! Играть по таким правилам одно удовольствие. Надобно использовать такой редкостный шанс как можно полнее. Пусть будет война!

Темная ведьма вошла глубже в заросли, вдыхая горьковатый аромат листьев и стеблей, сорвала сочный плод одинокого инжира, не спеша съела, пробралась дальше до тропы и пошла по ней дальше, в обход поляны. Правительница северных земель не собиралась принимать участия ни в грабеже, ни уж само-собой – в изнасилованиях. Это развлечение – удел простолюдинов. Знатные люди не размениваются на подобные мелочи. Им не нужны ни золото, ни наложницы, ни деньги. Им нужны армии, земли и города. И все это имущество требовало внимания, ухода, понимания и заботы.

В настоящий момент ее армия «кормилась». Звери не любят, когда их отвлекают от еды. Не стоило мешать громадному преданному хищнику. Иначе он может затаить злобу.

Тропа тянулась огромной дугой и примерно через час вышла к озеру. Но – с заболоченными берегами. Так что чародейка, давая напутствие воинам, почти угадала.

Девушка вскинула руку, прислушиваясь к жизни в глубинах и, помимо мелких искорок, принадлежащих, скорее всего, рыбам и змеям, ощутила несколько горячих, темно-красных по ощущениям углей. Такой могучей жизненной силой должны обладать крупные драконы.

– Похоже, местные шаманы все же сберегли от призыва несколько родовых зверей, – обрадовалась Митаюки-нэ. – И на охоте тоже на бойню их не призвали. Это мудро. Если не оставить в лесу здоровых производителей, то поголовье не восстановится никогда.

Юная чародейка еще немного прошлась вдоль берега, любуясь цветами и слушая распевшихся ради хорошего дня птиц, разделась, вошла в воду и немного поплескалась, не заплывая далеко от берега и не забывая следить внутренним взором за происходящим вокруг. Ощутила приближение огонька, послала в его направлении короткую вспышку беспричинного страха – и дракон отвернул обратно в глубину голодным.

Через пару часов ведьма отправилась в обратный путь, и когда вышла на поляну, основное веселье там уже закончилась.

– Белая госпожа! – заметил появление Митаюки кто-то из воинов, и радостный возглас заметался от зарослей к зарослям.

Чародейка замедлила шаг, ожидая продолжения. Ее небольшая армия выстроилась полукругом, вперед торжественно вышли Тарсай-няр и Нахнат-хайд.

– Прими в знак восхищения сей небольшой дар, великая шаманка. Воины твои преданные с уважением преподносят…

Оба вождя опустились на колено, протягивая ей резные диски примерно одинакового размера. Белая кость, очень похожая на клык двунога. На одном украшении искусно воссоздан летучий ящер, с его спины замахивался копьем широкоплечий всадник. На другом – сплелся в клубок водяной ящер с широкими плавниками. Морда его, оскаленная, целилась в самые глаза девушки.

Митаюки поняла, что воинам досталась богатая добыча. Похоже, спасаясь от нападения, многие сир-тя все же схватили в своих домах самое ценное. Например, эти родовые амулеты, доказывающие право старшинства в какой-то из древних знатных ветвей.

– Благодарю вас, мои верные храбрецы, – прижала подарки к груди темная ведьма. – Но я читаю в ваших глазах скрытый вопрос. Вы хотите спросить, почему я обещала каждому из вас по две красивых пленницы, а вам досталось по одной на двоих?

Мужчины загудели, пытаясь сказать, что и мыслей таких не имели – и тут же смолкли, едва их повелительница вскинула руку.

– По пути вверх по Варанхаю белокожие иноземцы разорили четыре богатые деревни. И ни в одной не догадались преследовать беглецов. Заканчивать их дело придется нам.

Воины радостно закричали, поняв, что их ждет еще три таких же разгульных, доходных грабежа.

– Выдели охрану пленницам, мой храбрый Тарсай-няр, – негромко распорядилась черная ведьма. – Пусть отведут их в деревню и ждут там вестей. Мы пойдем на запад через чащу. Насколько я помню, многоопытный Нахнат-хайд, все здешние селенья стоят на южных берегах реки?

– Да, – согласно кивнул бывший шаман. – Так безопаснее. В прежние времена дикие менквы совершали сюда набеги. Но, может быть, нам тоже отступить к реке и идти по ней? Там удобнее и быстрее, вдоль русла всегда есть нахоженные тропы.

– Беглецы ждут со стороны реки опасности, а с юга помощи. Они ведь успели отправить послание в столицу, в Совет колдунов куда раньше, чем здешние язычники. Так откуда нам лучше появиться? – самыми уголками рта улыбнулась чародейка.

– Прости, что усомнился в твоей мудрости, великая шаманка, – склонил голову Нахнат-хайд. – Ты права. От войска, идущего с юга, опасности никто не ждет. Но как мы прорвемся через джунгли?

– Не беспокойся, вождь. Я знаю нужную дорогу.

* * *

Отдохнувших и повеселевших воинов Митаюки привела к озеру, вышла к берегу, нащупывая внутренним взором плавающие в глубинах «угольки», выбрала самый крупный, притянула к себе, все крепче овладевая сознанием жертвы по мере ее приближения. Вскоре вода забурлила, над поверхностью появился тупорылый коричневый мухтонг, пожиратель тины. Коротконогий, жирный, большеголовый с маленькими круглыми глазками, весь покрытый толстыми кожными складками. Росту в звере было всего ничего – полтора человека. Но весила похожая на огромный бочонок туша раза в два больше всего отряда чародейки.

На воинов сир-тя это явление не произвело особого впечатления. Все они сотни раз в своей жизни видели, как шаманы, обеспечивая селение мясом, пригоняют из леса отборных драконов, завладев их сознанием. И громадные звери покорно ждут, когда их убьют и разделают маленькие человечки. Только Нахнат-хайд неуверенно спросил:

– Допускает ли вера в молодого бога подобное языческое колдовство? Ведь это есть обращение к природным духам?

– Все мы действуем во славу бога нашего, Иисуса Христа, – ответила Митаюки-нэ. – Разве поступок, ведущий к его прославлению, может оказаться недопустимым?

Бывший шаман пожал плечами. Слова девушки звучали логично. Да и кто он такой, чтобы спорить с любимицей молодого бога… ведущей их к новой богатой добыче?

Чародейка сосредоточилась. Мухтонг слегка покачал головой – большего его жирная шея не позволяла, завыл, разбежался и врезался в заросли, проламывая стену кустарника и сминая молодые деревца, разрывая лианы, затаптывая траву и обдираясь о стволы толстых деревьев. Последние, по счастью, росли достаточно редко, чтобы зверь мог меж ними протиснуться. И только кроны слабо покачивающихся великанов смыкались где-то там, далеко наверху, в сплошную зеленую крышу.

Дорога за жирным монстром оставалась достаточно широкой, чтобы воины могли идти по двое, бок о бок, даже не задевая друг друга локтями. Скорость получалась тоже неплохой – быстрый шаг. Так что за день люди прошли довольно большое расстояние.

Увы, но до сумерек на след беглых врагов они так и не вышли.

Когда воины разбили лагерь – Митаюки отрешилась от суеты и слилась с природой, стараясь заглянуть, ощутить ее как можно дальше во все стороны… А когда, уже ближе к полуночи, вернулась в реальность, сидящий рядом Нахнат-хайд невозмутимо сообщил:

– Мухтонг сбежал, великая шаманка. Мы не решились тревожить твой покой и не знали, можно ли его забить? Он драпал по просеке так лихо, что теперь, верно, даже сам Иисус не дотянется до его разума.

– Иисус может всё, – перекрестилась черная ведьма, – и да пребудет с нами его любовь. Но зверь больше не нужен. Я нашла язычников. Кто-то большим числом собрался к северу от нас. Кому еще охота сидеть в густой чаще, кроме как не разбитому врагу?

– Велю готовить топоры, – сделал вывод Нахнат-хайд и придвинул Митаюки большой пальмовый лист, на котором лежало нарезанное ломтями копченое и жареное мясо: – Отдыхай, госпожа.

* * *

Прорубаться через джунгли пришлось не дольше часа. Вскоре передовые воины вышли на тропинку, ведущую в нужном направлении, повернули на нее и очень скоро вышли на обширный песчаный пляж, прижавшийся к узкому и протяженному озеру, больше напоминающему старицу.

Появление воинов сир-тя, идущих с юга, вызвало у изможденных и грустных беглецов яркое чувство восторга. С криками радости несчастные кинулись навстречу спасителям, восхваляя Великий Седэй и быстроту, с которой столичные колдуны прислали помощь. Нательные крестики на груди воинов сир-тя заметили слишком поздно – когда сблизились до нескольких шагов.

– Во имя Иисуса! – вскинул над головой палицу Тарсай-няр, и христианские воины ринулись вперед, сбивая с ног мужчин, хватая женщин, охватывая ринувшихся врассыпную людей и сгоняя их обратно в кучу.

– Нахнат-хайд! Приведи мне старух, – потребовала темная ведьма, холодно наблюдая за происходящим.

– Колдуний не убивать! – тут же отреагировал вождь, бросаясь в гущу схватки, больше похожей на избиение.

Не прошло и нескольких минут, как перед Митаюки стояли на коленях сразу три увешанных амулетами престарелых женщины.

– Отвечайте быстро и честно, – предложила им девушка. – Вы уже успели упредить Великий Седэй о нападении сильного войска на его порубежье?

– Да! Да, подлая тварь! – радостно выкрикнула одна из пленниц. – Они все знают! Они придут и истребят вас всех! Скормят драконам, посадят на кол перед священной березой на главной площади столицы! Вам никуда не убежать, нигде не скрыться! Они найдут вас и намотают ваши кишки вам же на шеи!

– Ах ты тварь! – один из воинов, не выдержав ее ненависти, коротким взмахом палицы размозжил старухе голову.

Митаюки поджала губы.

Нахнат-хайд отвесил пареньку затрещину, оттащил и дал пинка:

– Пошел вон, тупой менкв! В следующий раз домой за самовольство отправлю!

– А знаете ли вы, мудрейшие, кто командует сим победоносным воинством? – продолжила расспросы чародейка.

– Проклятый Советом Енко Малныче, приговоренный к смерти за измену, – пробормотала другая старуха. – Кто ты, юная дева? Я чую в тебе колдовской дар. Ты из древнего рода, пусть и не самого знатного. Почему ты предала свой народ, несчастная? Почему перекинулась к поганому изгнаннику? Чего ради обрекла себя на тяжкую смертную муку? Нечто ты надеешься, что веселье ваше продлится долго, несчастная?

Митаюки-нэ присела перед женщиной и заглянула ей в глаза. Шепотом спросила:

– Почему ты решила, что я к кому-то переметнулась, мудрейшая?

– Но ведь твой род… – попыталась ответить ей старуха, но девушка перебила ее:

– Мой род отдал меня на потеху иноземцам, никак не попытавшись спасти! И с тех пор мне предавать некого. Я одна. Одна и только за себя.

– Но ведь ты служишь Енко Малныче!

– Неужели? – улыбнулась чародейка. – Ты умудрена сединами, ведьма, и носишь амулеты старшинства. Ты не могла не учить детей в своем доме. Ты должна знать учение девичества. Разве ты не рассказывала, как нужно правильно приручать мужчин? Дарить ласку, побуждая делать то, что нужно тебе. Хвалить, восхищаться, преклоняться, но направлять туда, куда желаешь. Позволять мужчине делать все, что ему нравится, если это не вредит твоей цели и твоей власти над ним. И поощрять любое разгульное веселье, если платить за него придется кому-нибудь другому. Смотри, мудрая учительница: веселье моих мужчин происходит за счет твоего народа. Именно вы подарите им славу, богатство и наслаждение. Но за все вместе в итоге расплатится Енко Малныче. Скажи, мудрая учительница, разве я не прилежная ученица? Разве я не усвоила ваши уроки наилучшим образом?

– Это были советы для семейной жизни! – выкрикнула старуха.

– Моей семьей стали белые иноземцы, – пожала плечами, выпрямляясь, Митаюки-нэ. – Могучему молодому богу казаков нужны ваши души. Значит, Иисус Христос их получит.

– Но что нужно тебе?!

Юная чародейка опять присела и шепотом, так, чтобы слышала только женщина, спросила:

– Напомни мне, мудрейшая, как вознестись над соперницами, стать первой, самой могучей и недостижимой, если другие девушки сильнее и знатнее тебя?

– Избавиться от них… – сглотнув, пробормотала старуха.

– Вот видишь, мудрейшая, – склонила голову набок Митаюки-нэ. – Это ваше учение.

– Но избавиться не значит убивать!

– Я не убиваю, – сказала чародейка. – Ваши деревни гибнут не из-за меня. Просто мужчинам нужно платить за послушание. Учение девичества не советует перечить мужу, если его увлечение не мешает планам жены.

– Чего же хочешь ты?

– Стать сильнейшей колдуньей в мире, – на самое ухо прошептала ей девушка.

– Но это невозможно! – воскликнула старуха. – Тебе не удастся избавиться от всех!

– Почему? – вскинула брови Митаюки. – Учение молодого бога запрещает чародейство и обращение к иным богам. Я не убиваю соперниц, мудрейшая. Я просто запрещаю несчастным губить свою душу. Новая вера сильна и быстро распространяется. Не прошло и полугода, как я принесла слово Иисуса Христа в земли северного Я-мала, а на Ямтанге и Варанхае уже не осталось ни одной ведьмы.

– Еще остались… – глухо ответила учительница из дома девичества.

– Нет, мудрейшая, уже нет… – Митаюки-нэ хлопнула в ладони.

Воины коротко выдохнули, и в спины старух вонзились копья с прочными кремневыми наконечниками.

Покончив с никчемными пленницами, молодые сир-тя тут же поспешили к товарищам, занятым куда более интересным делом. Рядом с правительницей остался только покрытый шаманскими татуировками Нахнат-хайд, внимательно смотрящий на свою госпожу.

Митаюки припомнила, что именно отвечала ей пленница, – сама она говорила тихо, не для чужих ушей, – что мог подумать вождь, и поспешила развеять возможные подозрения:

– Несчастная отчего-то решила, что я истребляю всех, кого считаю своими соперницами, – сказала она. – Но ты свидетель, я старалась сохранить жизнь всем, кого мы встретили на своем пути, и друзьям и врагам! Я не уничтожала никаких соперниц, я спасала заблудшие души! И большинство спасла… Если бы не кровавый безумец Енко Малныче, убивающий всех, кого видит, живыми остались и обитатели этих селений. Я обратила бы их в христианство, не пролив ни капли крови!

– Да, госпожа, – поклонился Нахнат-хайд.

Митаюки, при всем ее нынешнем опыте, не удалось понять – верит ей бывший шаман, или его просто устраивает все происходящее? Поэтому она добавила:

– Теперь мне приходится исправлять за Енко его промахи. Нельзя допустить, чтобы в наших землях бродили толпы озлобленных сир-тя, жаждущих мести. Хочешь – не хочешь, но их нужно истребить.

– Да, госпожа, – снова согласился вождь.

Похоже, Нахнат-хайд все же сомневался в ее искренности. Но бывалого вояку устраивало сложившееся положение, и он не собирался копаться в мелочах. Какая разница, каким именно богам поклоняется правительница, если она ведет своих людей от победы к победе и от добычи к добыче?

– Осталось два племени. Теперь нужно отыскать их, – сказала темная ведьма.

– Я полагаю, они вернулись к своим чумам, госпожа, – сказал бывший шаман.

Митаюки-нэ вопросительно вскинула брови, и Нахнат-хайд продолжил свою мысль:

– При нападении сир-тя бежали из селения налегке. В лесу у них нет удобных домов, припасов, самых важных вещей. Пара ночей без крыши над головой… И они не могут не понять, что их никто не преследует. Посидев несколько дней среди кустов, без вкусной еды, поспав на голой земле и померзнув ночами, они попытаются пробраться домой и взять хоть что-нибудь. Не найдя там врагов, они решат, что ужас миновал, и вернутся в привычное место. Просто станут намного осторожнее.

– Ты уверен? – усомнилась Митаюки.

– Нет, госпожа, – покачал головой бывший шаман. – Кому-то следует это проверить.

Намек был достаточно прозрачен.

– Я помолюсь Господу нашему Иисусу об озарении, – осторожно ответила юная чародейка. – Пусть меня не отвлекают. Найди мне иголку и нитку, Нахнат-хайд. Наверняка у кого-то из женщин они есть.

Девушка отошла к самому срезу воды, опустилась в мягкий песок на колени, положила на них руки ладонями вверх, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, внимая и ощущая, сливаясь с окружающим миром.

В кронах за озером призывно мигнула живая искра, и темная ведьма обратила на нее все свое внимание, поглощая сознание, растекаясь чувствами по телу. Перетопнула лапами по веткам, потянулась всем телом, расправила крылья, вскинула голову, клекочуще прокричав приветствие солнечным небесам. Потом посмотрела вперед и вниз, на застывшую на берегу юную женщину в странном одеянии под названием «сарафан» – и спрыгнула с ветки, распахнув широкие крылья. Навстречу упруго ударил воздух, толкнул вверх, и в несколько сильных взмахов чародейка набрала высоту, стремительно помчалась над кронами, в минуту одолевая расстояние, которое двуногие осиливают разве что за час. Когда среди ветвей сверкнула солнечными зайчиками лента воды – спикировала, помчалась по зеленому тоннелю, то снижаясь, то несколькими взмахами поднимаясь обратно к зелени.

Селение сир-тя выдало себя запахом гари и гнили. Темная ведьма набрала высоту, перемахнула густые деревья, что тянутся вдоль русла, долетела до просторной прогалины, села на ветку густой шелковицы, растущей прямо среди чумов. Вниз посыпалась труха.

– Тэта, это ты? – тут же выглянула из чума девушка с тремя черными косичками.

– Говори громче! – отозвались из другого дома.

– Что случилось?! – спросил мужской голос от самой реки.

Это было все, чего хотела знать чародейка. Она сделала глубокий вздох, вздрогнула, подняла голову и открыла глаза. Дотянулась до воды, омыла лицо. Встала, троекратно широко перекрестилась, кланяясь в разные стороны:

– Во имя отца, и сына, и святого духа, – как это довольно часто делал истовый отец Амвросий. – Благодарствую тебе, Господи, за любовь беспредельную твою, милость и все благодеяния.

Нахнат-хайд, охранявший покой госпожи, тоже поднялся, протянул девушке небольшой коричневый клубок, из которого торчала отполированная пальцами до блеска бронзовая игла.

– Благодарю, – приняла его чародейка. – Ты был прав, сир-тя вернулись в деревню. Завтра выступим к реке.

* * *

Дабы выразить свое уважение к воинам, Митаюки нашила их подарки себе на сарафан – на грудь, чуть ниже ключицы. Мужчины, поняв, что подарок понравился, – вскоре преподнесли ей еще два родовых амулета. Один добыли у старицы, пока девушка летала в облике птицы к далекому Варанхаю. Второй – в третьем разоренном племени.

Идти до деревни пришлось долго. Полный день – до реки, еще полдня – пробираться по берегу, а остаток дня отряд ждал, пока чародейка ходила на разведку.

Нападающим повезло – никаких сторожевых амулетов вернувшиеся беглецы не расставили. Видать – некому оказалось, шаманы стараниями Енко Малныче не выжили. Ведьмы же в боевых искусствах не сильны, их обереги бытовые, домашние, только сам чум от чужака спасают али вещи ценные.

Правда, язычники поставили возле священного дерева сторожа. Но только что от него за польза, если он дальше ближних зарослей не видит?

Еще в сумерках новообращенные христиане обошли деревню, перекрыв сир-тя все пути к отступлению, а с едва колдовское солнце начало разгораться – ринулись вперед.

Караульный закричал и метнул копье в одного из тархадцев.

Этим сопротивление и кончилось.

Еще через день отряд Митаюки добрался до четвертого селения, так же в сумерках взяв его в полукольцо, а затем ринувшись в быструю атаку – и не упустив ни единого язычника.

– Вот и все, путь через Я-мал безопасен, – на вечернем пиру подвела итог юная чародейка. – Теперь вы, мои храбрые воины, можете вернуться домой. Обнять родных, похвастаться трофеями, показать раны, рассказать о славных победах. Отдохнуть перед новыми боями. Я вас отпускаю.

– А как же ты, госпожа?! – встревожились сразу десятки мужчин.

– Здесь, неподалеку, поселились мои друзья, – выпила поднесенного хмельного сока девушка. – Желаю их навестить.

– Мы проводим тебя, великая шаманка! Мы будем оберегать тебя от опасности!

– Боюсь, если я появлюсь с такой свитой, мои друзья изрядно перепугаются и запрут все двери, – рассмеялась Митаюки-нэ. – Я же не на войну отправляюсь, братья мои во Христе. Просто хочу увидеть давних подруг, обнять их, поболтать. Нет, армия для этого мне вовсе не нужна. Одна управлюсь. Любовь Иисуса обережет меня от возможных бед.

– Иисус оберегает не сам по себе, – твердо возразил Нахнат-хайд. – Рядом должна быть рука, каковую он направит в сердце врага ради твоего спасения!

– Ты забыл, мой мудрый друг? Только что мы покончили с врагами на всем пути от Варанхая до Ямтанга.

– В этом невозможно быть уверенным до конца, – покачал головой бывший шаман. – Любимица молодого бога не должна путешествовать одна!

– Прости, Митаюки-нэ, – громко перебил его молодой голос, – но ведь даже ты, при всей своей мудрости, не сможешь ходить в этих краях пешком! Я нашел у язычников лодку. Дозволь быть твоим гребцом!

– Нявасяд! – узнал своего воина Нахнат-хайд. – Храбрый боец, сильный воин, честный христианин, твой преданный слуга. Он будет тебе хорошим спутником, великая шаманка.

Нявасяд, растолкав сотоварищей, вышел вперед и опустился на колено. Статный, широкоплечий, с татуировкой колючего плюща, дарующей неотразимость в любовных приключениях, на левом плече и распятия на правом. Чувства юноши были полны дерзостью.

– Супруга великого белого атамана не может так долго находиться наедине с мужчиной. Это вызовет кривотолки. Пусть… – она обвела воинов взглядом. – Пусть с нами отправится храбрый Ямгава. Ты не против?

Воины одобрительно зашумели, и Митаюки поняла, что случайно сделала очень верный ход. Между тархадцами и людьми бывшего шамана с самого начала возникло нечто вроде противостояния, борьба за воинский успех и внимание правительницы. Нявасяд принадлежал к «шаманцам». Взяв ему в пару тархадца, чародейка уравновесила успех, а друзей юного красавца порадовало безразличие девушки к записному серцееду.

– Воля твоя, госпожа, – буркнул красавчик, смиряясь с неудачей.

– Двух телохранителей мне вполне достаточно, – объявила Митаюки. – Всем остальным повелеваю отдыхать!

* * *

Пашка Рыжий – и по имени, и по прическе – отвернулся от очередного порыва злобного ледяного ветра, сделал вдох, нахлобучил глубже на голову волчий треух и опять повернулся к морю, осматривая мерно качающиеся волны.

Дураку понятно, что в такую погоду никто на остров не сунется, тут даже песец из норы не вылезет, если не хочет собственный зад отморозить – не то что полуголым туземцам в набег идти. Так что прыгал караульный на башне совершенно напрасно, только время зря терял. Но – служба есть служба, казачий обычай суров. Погода – непогода, а караулу должно стоять и во все стороны старательно таращиться, глаз ни на минуту не смыкая.

– Лучше бы я дрова пилил, – вздохнул Пашка.

Пилить бесконечные завалы сухостоя, который казаки завозили летом цельными стволами – так выходило быстрее – было делом выматывающим и муторным. Но во дворе острога хотя бы не дуло…

– Чтоб я сдох! – резко остановился казак и протер глаза, не веря увиденному. – Не может быть… Лодка!

Он подхватил палку, ударил в било, подошел к внутренней стороне стены и крикнул вниз высунувшемуся Кольше Огневу:

– Лодка на воде! Челнок маленький, три путника всего!

– Наши?

– Не похоже!

– Кого же это несет в неурочное время? – оставшийся в остроге за старшего кормчий скрылся в мастерской, но скоро вышел в тулупе еще с двумя мужиками, и все вместе они отправились опускать мост и открывать ворота.

Пока управились, пока дошли до берега – лодка почти добралась до цели, и Кольша ахнул:

– Митаюки?!

– Она, оглашенная, – подтвердил другой казак. – Да еще голые все! Чисто обезумели!

Назвать гостей совсем уж голыми было нельзя – девушка была одета в сарафан, поверх которого куталась в меховой плащ, молодые сир-тя были в кожаных кухлянках и малицах. Однако для зимнего Студеного моря это было все равно что ничего.

– Ловите их, кутайте и отогреваться тащите, – распорядился кормчий. – Опосля разберемся, зачем примчались. Давай!

Мужчины приняли лодку, рывком вытянули ее на берег почти на всю длину, потом так же решительно извлекли изнутри синюшных гребцов, завернули их в собственные, сброшенные тулупы, чуть не бегом поволокли к воротам.

Митаюки выбралась сама, повисла на шее кормчего:

– Кольша, как я по тебе соскучилась! – и расцеловала его в обе щеки.

– Да ладно тебе… – хмыкнул мужчина, дружелюбно похлопал ее по спине. – Эк тебя понесло в такую погоду! Беги, грейся.

Где в остроге самое теплое место, чародейка знала отлично, и потому сразу отправилась на кухню, к непрерывно пылающим очагам. Радостно обняла несколько знакомых стряпух, отношения с которыми наладились ее до ее ухода, немного погрелась, осмотрелась.

Замерзших почти до полного бесчувствия гребцов, чудом удержавших весла до самого прибытия, уже приняли в свои объятия местные девушки сир-тя. Назвать их невольницами после нескольких лет было, наверное, уже нельзя. Казаки захваченных пленниц особо не сторожили, и кто хотел – вполне мог удрать. Раз остались – значит, не очень-то и вырывались.

Девушки раздели парней, осторожно отогревая, растирая лица и кисти, уложили на лавку между очагов, чтобы жар лился на тела сразу с двух сторон.

– Я вижу, они попали в хорошие руки, – сделала вывод темная ведьма, вышла из кухни и открыла дверь в избу воеводы. – Настя? Ты дома?

– Митаюки-и-и!!! – воеводская жена схватила ее, обняла, закружила. – Приехала! Как, откуда? Надолго, навсегда? Ой, подожди, что же я тебя? Ты, небось, оголодала с дороги? И жажда мучает. Сейчас, я тебе сбитня налью. Тебе всегда нравился!

Темная ведьма с трудом сдержала улыбку.

Дружба с женой атамана означала быть в курсе всех планов, событий и неприятностей. Так что из рук Насти Митаюки похвалила бы и отвар осиновой коры. Но… Но эта высокая и сильная, широкобедрая белокожая женщина стала первым человеком за последний месяц, который искренне обрадовался их встрече.

– У меня для тебя подарок, – чародейка достала из-за пазухи ожерелье, бусинки на которых заменяли костяные фигурки птиц, рыб, драконов и людей. – Малышу твоему будет интересно этим любоваться. Как, кстати, сынишка твой, растет?

– Он уже говорить даже пытается, Митаюки!

Разговор зацепился за животрепещущую для хозяйки тему и потек, потек, журчащим ручейком, сворачивая с одной темы на другую. О том, как и чем переболел мальчик, чего ест, а чем давится; что готовить вообще трудно, так как самых простых и привычных продуктов просто нет, от муки до гречи. И, может, теперь, когда в далекой Москве поменялся государь, Настя с Иваном наконец-то смогут вернуться назад, к обычной жизни.

Черная ведьма, услышав такое, вздрогнула, как от удара и переспросила:

– Поменялся русский царь?

– Иоанн Васильевич преставился, Федор Иоаннович взошел, – подтвердила хозяйка, подливая гостье в миску какого-то супа. – У Ванечки ссора с одним из бояр к царю близких случилась. Давно знамо, не сейчас. Вот от гнева царского сторонясь, он в здешние края и отправился. Ныне же государь другой, и бояре приближенные поменялись. Коли так, то опасаться нечего, можно и домой…

Митаюки вскинула руку к груди, к бешено забившемуся сердцу.

Да ради такого известия стоило перебраться через море. Воевода собрался вернуться на Русь! Оставить наконец-то Матвея в покое, перестать мешаться под ногами.

А если из двух главных и сильных атаманов один исчезнет, то власть на Я-мале достанется кому?..

Боясь спугнуть удачу, черная ведьма поспешила сменить тему:

– Кондрат сказывал, Устинья вернулась?

– То верно, – согласилась Настя. – Токмо обижается она за что-то и в остроге жить не желает. На Драконье болото перебралась, поселок там у сир-тя. Местные Устинью чуть ли не за целительницу почитают, так что осела крепко, не отпустят… Чего-то ты в лице изменилась, Митаюки, побледнела. Нечто съела чего? Тебе плохо?

– Мне хорошо, – зевнула чародейка. – С холода, да в тепло, да еще накормила ты вкусно на изумление, и сытно. Вот и сморило.

– Так ты ложись, отдыхай! Я сейчас постелю. Ванечка в походе, места много.

* * *

Митаюки провела в русской крепости три дня – играя с детьми, кого-то хваля, о ком-то беспокоясь и давая мамам советы по их излечению, избавила Кольшу Огнева от боли в застуженной руке, заговорила двум девкам амулеты от дурного глаза, отстояла с Афоней Прости Господи службу в его островной часовне, оставила Насте два поклада, наговоренных на послушание мужа – и отплыла, к великому разочарованию купающихся в ласках и внимании воинов. Местные девушки соскучились по облику смуглолицых и узкоглазых сир-тя, а тут – такие красавцы! Да еще – в опустевшем остроге, все свободные мужчины которого отправились на поиски добычи и приключений.

В путь челнок отправился поздно вечером – в те недолгие часы, когда над морем устанавливался штиль. Только это, да энергичная работа веслами спасли Ямгаву и Нявасяда от очередного переохлаждения. Лодка шла всю ночь, а когда колдовское солнце стало разгораться – оно оказалось уже достаточно близко, чтобы отогреть путешественников после студеного перехода.

Весь день они плыли вдоль берега, благо северный ветер подгонял гребцов в спину, а поднятые им волны были попутными и пологими. К новым сумеркам путники причалили к берегу, воины наломали веток с сухого кустарника и натаскали пожухлой травы, соорудив на сырой и холодной земле пухлое широкое ложе.

Но земля была не только студеной. Она была мертвой. Митаюки-нэ, даже не сливаясь воедино с окружающим миром, ощущала, как гасится в зародыше любая жизнь, как чахнут, не проклюнувшись, семена и застывают, не развившись, зародыши в яйцах, отложенных птицами и драконами. Кто-то наложил на эти земли проклятие – смертное, жестокое, беспощадное. Кто-то, слишком сильный, чтобы Митаюки-нэ смогла развеять наведенное колдовство.

– Не иначе постарались чародеи из Великого Седэя, – прошептала девушка. – Хотят лишить казаков еды и дров. Старики совсем обезумели, собственную землю губят ради мелкой пакости. Эти дряхлые уроды не имеют права на власть. – Чародейка вздохнула: – Но чтобы стать самой могущественной, нужно уничтожить всех, кто сильнее тебя. Что же, мы еще посмотрим, кто победит в конце пути! На Я-мал пришел новый, молодой бог.

Черная ведьма осенила себя крестным знамением и поклонилась на восток:

– Да пребудет с нами любовь великого бога Иисуса Христа, да одарит он нас своею мудростью и своею силой.

– Слава Иисусу! – бросив все дела, торопливо перекрестились воины.

– Давайте укладываться, – решила девушка, расстегивая плащ. – Забирайтесь ко мне под накидку. В здешних местах нельзя спать в одиночку. К утру околеешь.

Разумеется, чародейка сильно рисковала. Однако за ночь и день молодые ребята так вымотались, что даже не попытались приставать – сразу провалились в сон. Отчего поутру выглядели весьма смущенными.

– Не рассиживайтесь, второй такой ночи не случится, – не удержалась от ехидства Митаюки-нэ, набрасывая обратно на плечи свой драгоценный меховой плащ. – Пора возвращаться в теплые земли.

Путники перекусили копченым мясом, запили его чистой, чуть горьковатой водой, отстоявшейся в лужах в сотне шагов от моря, – и снова спустили лодку на воду.

Чародейка не спросила, где именно обустроилась Устинья, понадеявшись на свои способности. Но то, что она увидела, – превзошло все ожидания. Трудно ошибиться, если после многочасового пути вдоль темного мертвого берега впереди вдруг открывается ослепительно-зеленая, как сверкающий на солнце изумруд, поющая птицами и усыпанная медовыми цветами роща.

– Ищите протоку, – скомандовала Митаюки. – Нам нужно туда!

Топи Драконьих болот подступали к морю почти вплотную. Поэтому узенький ручеек, прорезавший колышущийся ковер желтого роголистника оказался настолько глубоким, что весла не доставали дна. Челнок прошел по нему без особого труда – сперва через мертвые травы, потом через жухлые, затем через зеленые и, наконец – через цветущие. Свежий морской воздух сменился сладковато-пряными ароматами, словно путники погрузились в столь любимый русскими сбитень и, наконец, лодка вошла под кроны деревьев.

Попав на сушу, ручей моментально обмелел. Ямгава и Нявасяд выпрыгнули наружу, чтобы уменьшить осадку, повели лодку за борта. Но она все равно то и дело шаркала дном по песчаному руслу.

– Митаюки!!! – замахала с берега одетая в замшевую кухлянку женщина.

– Ус-нэ! – чародейка выпрыгнула в воду, пробежала несколько шагов и обняла свою близкую подругу. – Милая моя Ус-нэ! Как давно я тебя не видела!

– Митаюки, родная моя, хорошая, как я по тебе соскучилась!

Объятия были крепкими и искренними, честными. Ведь чародейка действительно любила казачку, ценила ее отношение. Именно Устинья первая учила ее русскому языку, первая рассказала о русских обычаях, всегда поддерживала рабыню и помогала. Митаюки была очень благодарна этой белокожей красавице и отправила на смерть не из ненависти, а только по большой необходимости.

Но Ус-нэ выжила, и это было прекрасно!

– А ты изменилась, Ми, – отступив, осмотрела бывшую наложницу казачка. – Не узнать. Возмужала, похорошела. Окрепла. Настоящая боярыня.

– Ты тоже, милая подруга, стала совсем иной, – развела руками черная ведьма, оглядывая высокую белокожую женщину, волосы которой сплетались в россыпь косичек, скрепленных костяшками и палочками, на плечах лежала замечательно выделанная замшевая куртка с рядами кожаной бахромы на высокой груди, на боках и рукавах. На широких бедрах ремень скреплял куртку со штанами из мягкой темной кожи, внизу превращавшихся в сапоги. – Как интересно шутит с нами судьба, прекрасная Ус-нэ. Когда мы встретились, ты была русской христианкой, мечтающей о смерти, а я глупой язычницей с теми же желаниями. Прошло всего пару лет, и теперь я стала искренней христианкой, чтящей превыше всего Иисуса Христа, одетой в русские одежды и соблюдающей русские обычаи, а ты обратилась в могучую языческую чародейку, возрождающую жизнь, обликом и поведением неотличимую от родовитой сир-тя…

– Ну какая из меня чародейка, Ми? – рассмеялась бывшая казачка, беря подругу за руки. – Просто я иногда прошу небеса, и тогда идет дождь, или меняется ветер. Я желаю людям добра, и они выздоравливают. Иногда ухожу в черные земли, и тогда там снова начинает расти трава и туда приходят звери. Но это происходит само собой, я не колдую, не ворожу. А это, – она небрежно подбросила пальцем левые косички, – просто для памяти. Вот сие, это важенка просила по весне на поля южные приплыть, это синий песец звал в чащу за озером, а это чтобы про дожди на будущей неделе не забыть.

Митаюки-нэ, цокая языком, покачала головой. Белая иноземка даже не понимала, что получать желаемое по простой просьбе, без обрядов, амулетов и жертвоприношений – это и есть высшее мастерство чародея, недостижимое большинству колдунов даже в Верховном Седэе! А амулетам в волосах, которые помогали Ус-нэ вспоминать важные поручения, – им все ведьмы тупо и бездумно подражали, следуя примеру легендарных прародительниц. Казачка стала первой известной Митаюки-нэ ведуньей, получающей от них реальную пользу.

– Ты только просишь, Ус-нэ? – осторожно уточнила темная ведьма. – Твои друзья не рассказывают тебе о будущем, о былом, о том, что творится в далеких краях?

– Сказывают, – согласилась белая целительница. – Как погода завтра переменится, али какие звери появятся, где какие травы цветут, куда птицы кочуют.

– А на год? Ты можешь проведать, что произойдет через год или два?

– Какая разница? – пожала плечами Устинья. – Год пройдет, все узнаем.

– Да, узнаем, – с облегчением кивнула гостья. Похоже, великий дар ее подруги ограничивался способностью повелевать погодой и жизнью. Большего она не могла, большего ей и не требовалось. Митаюки очень обрадовалась, что не нужно считать казачку своей соперницей, и порывисто ее обняла: – Как же я по тебе соскучилась, Ус-нэ!

– Доброго тебе дня, Митаюки-нэ… Да-а… – наконец решил обратить на себя внимание маленький остяк Маюни. За минувший год чародейка уже забыла, как он выглядит, и сильно удивилась, что паренек почти на голову ниже своей возлюбленной.

– И тебе всего самого хорошего, следопыт, – удерживая руку подруги в своей, кивнула девушка.

– Ты это, Митаюки-нэ, – смущенно понурился остяк. – Ну-у, в общем… Да-а…

– Хорошо, – рассмеялась черная ведьма. – Согласна.

– Прости, это… Да-а… – еще больше смутившись, выдавил следопыт.

– Я не сержусь, Маюни, – кивнула чародейка.

– Ну, что не верил… Что ругал… Что отваживал всех. Да-а… А ты хорошая, выходит. Выходит, ты хорошая, а я глупый, да-а… Сказывал, злая ты, а ты добрая… Да-а…

– Перестань, Маюни, – покачала головой Митаюки. – Ты хороший для Ус-нэ, это главное. А какой ты для меня, то без разницы. Можешь не любить. Главное, чтобы Устинью любил!

– Я люблю, да-а, – расплылся в счастливой улыбке следопыт. – И она меня, да-а… Мы теперь всегда вместе будем!

– Пусть радость придет в твой дом, Маюни! – кивнула черная ведьма. – И не говори опять, что я желаю тебе зла!

– Ты же простила меня, Митаюки-нэ! – обиженно поджал губы остяк.

– Я больше не сержусь, следопыт! – торжественно объявила темная ведьма. – Отныне мы друзья! Ты не позаботишься о моих спутниках, друг Маюни? Они устали и проголодались.

– Да, Митаюки-нэ! – облегченно перевел дух остяк. Необходимость общаться с ведьмой сир-тя его явственно утомляла. – Идите со мной, други, да-а… Много хурмы у нас, да-а… И рыба есть, и мясо есть. Покушаем, да-а, спать положу.

Мужчины ушли в глубь селения, а Устинья положила ладонь гостье на живот:

– Вижу, у тебя появился сын, Ми?

– Появится, Ус-нэ, – поправила чародейка. – Еще только через полгода.

– Ему нужно хорошо кушать, – кивнула целительница. – А ты, похоже, совсем не ешь рыбы. Пойдем.

Разговоры Устиньи за богато накрытым столом мало чем отличались от бесед с атаманской Настей. О семье и муже, о планах и о том, что без муки, крупы и масла со сметаной – совсем тоскливо.

Хочется иноземкам привычной еды, мучатся, соскучились по родным лакомствам!

Однако целительница, в отличие от воеводской жены, на Русь не рвалась. Мысли ее слишком занимали хлопоты, связанные со здешними заботами. Где-то земли пересыхают, где-то леса болеют, где-то рыба голодает. Повсюду нужно заглянуть, изменить, поправить. Еще детей человеческих здоровыми сохранить, родителей накормить, родники наполнить.

Эти оговорки забавляли чародейку и радовали. Разум правительницы уже прикидывал важность знакомства с шаманкой, способной оживить все вокруг себя. И ведь постепенно, шаг за шагом, она оживит весь убитый колдунами западный берег Я-мала!

Чувства же подруги – пугались за Ус-нэ, не способную увидеть грядущего. Ведь если пророчество злой Нине-пухуця и ее самой сбудется – Устинья сгинет здесь, вместе со спасенными ею землями. Заледенеет, покроется инеем, занесется снегом. Погибнет, но не уйдет.

Неожиданно Ус-нэ встрепенулась, пробежала пальцами по косичкам, притянула и прижала к губам одну из косточек, поднялась:

– Прости, Ми, я ненадолго отлучусь… – и быстро вышла за полог.

«Не иначе, какой-нибудь тритончик в соседнем озере в беду попал, – насмешливо подумала служительница смерти. – Что же, беги, спасай… Блаженная».

Прихватив с собой грушу из выставленных хозяйкой фруктов, чародейка вышла из дома, с интересом крутя головой.

Деревня казачки представляла из себя забавную смесь русских домов, привычных Устинье, и местных чумов. Просторные и высокие, как воеводская изба, они, однако, были связаны из жердей и обшиты кожами или циновками, и крыты широкими пальмовыми листьями. Оно и понятно – коли морозов под колдовским солнцем не случается, зачем толстые и тяжелые бревенчатые стены рубить? Сойдет и так.

Похоже, целительница, заказывая Маюни новое жилище, истребовала его в привычном размере. Остяк, как смог, исполнил. Опосля сир-тя, прибившиеся к талантливой чародейке, стали ей подражать – и пошло-поехало чумо-рубленое строительство.

Главной площади в привычном ее виде Митаюки не разглядела, равно как и священного дерева или капища. И это тоже понятно – на что людям молельные места, коли у них настоящее воплощение бога на краю деревни живет? Сходи, попроси – и будет тебе дождь, или улов, или жена понесет. Даже коли откажет – так объяснит хотя бы, почему? И ждать понапрасну не придется.

Нет капища – это хорошо, языческим селение можно не называть. Не придется потом своим телохранителям голову морочить, отчего в истинную веру обращать никого не стала. Пожалуй, для пущего спокойствия можно даже крест где-нибудь на окраине вкопать. Ус-нэ возражать не станет, она ведь от своей веры не отрекалась.

Никаких признаков дома девичества или дома воинов Митаюки тоже не заметила. Хотя бы потому, что в одном месте увидела мужчин, сшивающих челнок, – и им помогало трое мальчишек разного возраста, а в другом – женщина перебирала фрукты, а девочки лет десяти-одиннадцати их резали и рассыпали на листья, для засушки. Никто детей из семей не забрал, к учению не приставил.

Судя по всему, в сердце Драконьих болот появилась настоящая русская деревня. Такая же, как в других поселениях казаков – но только без острога.

Неожиданно чародейка увидела сидящего на груде жердей остяка, старательно остругивающего слегу огромным русским косарем.

– Доброго тебе дня еще раз, следопыт! – окликнула его девушка. – Где твой бубен, славный потомок шаманского рода?

– В хижине лежит, да-а, – вздохнул паренек. – На что мне теперь бубен? Не слушают меня больше духи. Ус-нэ мою милую слушают, а от меня отвернулись, да-а…

– Как же так вышло, Маюни? – заинтересовалась чародейка.

– Лесная дева ко мне пришла, Митаюки-нэ, – перестав строгать, поведал остяк. – Сказала мне, не надо спасать русскую, не нужно любить Ус-нэ. Со своего рода надобно жену выбирать, свой род продлевать. Да-а… Я отказался, ее захотел. Она лучше всех, сказал. Да-а… Ус-нэ же в то время уже ушла из тела своего, душа ее на верхнее небо вознеслась. Посмотрели, мыслю, на нее духи и поняли, что нет никого ее лучше. Я звал-звал ее, вернуться молил, отогревал огнем и собой согревал. Смилостивились духи к моей молитве, отпустили Ус-нэ из верхнего мира, отдали ее в мои руки. Вернулась милая моя Ус-нэ, а с духами небесными и земными говорить не разучилась. Видит их по-прежнему, слушает, советуется. И они ее слышат, да-а… А меня нет… – протяжно вздохнул остяк. – Вестимо, наказали меня духи за упрямство, да-а… Так наказали, что коли я Ус-нэ выбрал, то и они тоже. С нею говорят, со мной молчат, да-а… Оглохли духи к моему бубну, не слышат.

– Так она почти умерла? – охнула чародейка. – Вознеслась в верхний мир? Прошла испытание смертью?

Поклонница смерти, исповедующая учение о перерождении перед лицом гибели, о необходимости перешагнуть грань жизни, чтобы потом добиться возвышения, Митаюки-нэ не могла не оценить столь потрясающего подтверждения правоты ненавистной всем, но все равно мудрейшей из мудрых старой Нине-пухуця.

Митаюки сама три года назад мечтала о смерти – но нашла в себе силы переродиться. И вот теперь – правит севером Я-мала. Пока – только севером. Ус-нэ, получается тоже умерла, чтобы подняться над самой собой, – и вот, стала равной богам.

Но бедный Маюни, маленький остяк из рода шаманов, проклятый бубен которого постоянно разрушал ее колдовство – Маюни от испытания увильнул. И теперь навеки останется простым смертным.

Впрочем – юный следопыт нашел свою любовь.

– Эх, Маюни, Маюни, – покачала головой чародейка. – Что же ты не увез Ус-нэ далеко-далеко, как она хотела? Зачем вернул сюда, в колдовство и войны? Отчего вы не живете в покое и счастии где-нибудь возле Пустозерска?

– Мы хотели, да-а… – признался Маюни. – За золотом вернулись, да-а… За своей долей.

– Опять это золото, – вздохнула черная ведьма. – Тебе ли не знать, потомок остяцких шаманов, что не в золоте богатство, а в людях! Твоя Устинья и человека исцелить умеет, и дождь вызвать, и бурю успокоить. Нешто с умением таковым вы бы с голоду умерли, али голыми и босыми остались бы? А золота, конечно, казаки не отдали?

– Отчего же, отдали, – пожал плечами следопыт. – Да токмо не уберегли мы его, да-а… Супротив воли назад вернулись. Ныне же Ус-нэ сама уплывать не желает. Понравилось ей на сем берегу. Прикипела.

– Послушай меня внимательно, Маюни из рода остяцких шаманов, – посмотрев по сторонам, понизила голос чародейка. – Сделай лодку. Большую, крепкую, чтобы путь через море студеное выдержала. Собери припасы путевые на месяц хотя бы. Вещи, что Ус-нэ пригодиться могут. Коли золото добудешь, то и его собери. С лета держи наготове, дабы в любой момент Устинью забрать мог и в спокойные земли увезти.

– Откажется, боюсь, да-а…

– Маюни, посмотри мне в глаза! Прямо в глаза, не отворачивайся! – потребовала темная ведьма. – Теперь скажи, что я опять желаю тебе зла!

– Исполню я, Митаюки-нэ, – почти сразу сдался остяк. – Построю, да-а… А что, беда большая летом случится?

– Может, да. А может, и нет, – смягчила тон чародейка. – Предчувствия дурные случаются. Но коли предчувствия появились, то беду и упредить можно, пока не обрушилась. Коли справлюсь, никто ничего и не заметит. И тебя, Маюни, все вокруг будут почитать за пугливого дурачка. А не справлюсь, выживешь ты один. Тебе кем больше нравится оказаться, дурачком или уцелевшим?

– Лодка хорошо, да-а… Плавать на ней можно, сети ставить. Тюленя бить. Припас хорошо. Припас никогда лишним не бывает. Нет, Митаюки-нэ, дурачком меня не сочтут, да-а… И золото поищу, да-а… Пусть будет.

Остяк подумал и вернулся к строганию слеги. Однако мысли его явственно сосредоточились на новых планах.

«Я опять победила, – подумала Митаюки-нэ. – Мне мешал бубен. Этой опасности больше не существует. Но если бы кто-то сказал мне год назад, как именно будет выглядеть успех, я бы рассмеялась ему в лицо! Ус-нэ обратилась в шаманку, Маюни утерял свой родовой дар… Да, духи трех миров любят пошутить. Никогда не поймешь, во что именно выльется исполнение твоих желаний».

Юная чародейка прошла по поселку до самого конца, до берега озера, на котором грели свои бока четыре новеньких челнока. Вскинула руку к груди, погладила нашитые на сарафан амулеты уничтоженных семей.

Пожалуй, она узнала о западном побережье Я-мала все, что хотела.

Пора возвращаться домой.