Енко Малныче сделал, как обещал – заговорил обереги на крови дракона, благо этого добра нынче появилось в избытке. Колдуну деятельно помогали ученики, на этот раз особенно выделялся обычно молчаливый Ясавэй – парень все дотошно выспрашивал, и видно было, старался запомнить накрепко, в отличие от юного пустозвона Нойко, уж за этим-то нужен был глаз да глаз! Вот и сейчас мальчишка все норовил куда-то залезть – то за малиной, то нарвать вкусных орехов. Правда, нарвав, щедро угощал всех своих сотоварищей, Дрянная Рука вовсе не был жадиной, а вот разгильдяем – изрядным.

– Ну, где он там запропал, нуер бесхвостый? – остановившись возле подходящего для оберега урочища, досадливо промолвил колдун.

Ясавэй тут же вскинул голову:

– Я пойду, поищу!

– Да не надо, – отмахнулся колдун. – Вон он уже несется.

Выскочивший на тропинку из зарослей папоротника и ракиты Нойко казался чем-то сильно взволнованным, глаза его нездорово блестели, руки чуть подрагивали, словно в предвкушении сообщения чего-то важного… А ведь, действительно – важного.

– Господин! Там… там… Там люди! Дюжина человек, из них трое детей и четверо женщин, остальные – воины. Все молодые парни, примерно как вот Ясавэй.

– Воины? – Енко Малныче удивленно вскинул левую бровь. – То-то я и смотрю – подорожниковые обереги дрожат.

Простенькие обереги из подорожника обычно заговаривались на соку волчьих ягод или даже на старой бражке (нынче Енко предпочел – на новой), и настораживались против разного рода бродяг, особой враждебности не питавших. Просто уводили в сторону, к болотам… а там уж сделали бы свое дело и зубастые драконы, и болотные змеи, и волчатники, наконец – эти агрессивные, похожие на зубастую, ростом с доброго быка, курицу, где-то только не водились!

Пока еще оберегов не было, их только еще ставили, вот бродяги и воспользовались. Колдун ухмыльнулся – сейчас их, по мозгам!

– Они там, в орешнике, – Нойко показал рукой. – Меня увидели, пали на колени, да так и стоят.

– От твоего вида на колени упали? – расхохотался Енко. – Интересно, это с чего же такое почтение? Не думаю, чтоб они почуяли в тебе ученика чародея.

– Так на мне же вон! – мальчишка с гордостью погладил прицепленную к поясу саблю, подарок Семки Короеда, и, выпятив украшенную небольшой золотой бляхой грудь, добавил, отбросив ложную скромность: – Да и вообще, я очень рослый и основательный!

– Это ты-то рослый? – хмыкнул в кулак Ясавэй. – Ой, врешь ты все, парень.

– Не верите? Так пошлите же скорей, покажу.

В орешнике и впрямь оказались люди – в этом Нойко не обманул: изможденные женщины, тощие полуголые дети, какие-то оборванцы с копьями… При виде колдуна и его спутников бродяги разом упали ниц, выказывая тем все свое почтение, после чего один из них – со странным остроконечным шлемом на голове, поднялся на ноги, и, отвесив глубокий поклон, умоляюще сложил на груди руки:

– Прошу вас, не гоните мне, великие белые господа!

– Да мы пока и не гоним, – Енко Малныче пожал плечами и задумчиво почесал бородку. – Что – господа, это вы не ошиблись, а вот почему – белые?

– Племя лесных охотников, обитающее по краю болот, видело здесь белых людей… могучих победителей драконов! Они также видели, как строят хижины… Вот мы и пришли проситься – может, и нам будет дозволено здесь поселиться?

– А что же с охотниками не остались? – влез в разговор Дрянная Рука.

– Они кочуют, совсем как дикари менквы, – воин высказался с некоторой долей презрения. – Мы так не можем.

– Так откуда вы взялись-то?!

– Мы из рода болотного шипоноса, он наш покровитель и священный брат… – воин поправил шлем и вздохнул. – Увы, ничем нынче не помогший. Давние и коварные враги, племя нуеров, что живет в верховьях широкой реки Ямтанг, внезапно напало на наши селения… Мы отбивались, этот шлем я сбил с головы их вождя – мелкого кривоногого старикашки!

Воин горделиво приосанился, но тут де опять сник и жалобно попросил:

– Так дозволите поставить хижину? Мы – последние из болотных шипоносов. Все, больше нет. Нуеры убили всех!

– О том будете говорить с вождем, – послушав мысли беженцев, колдун кивнул на Нойко. – Ступайте за моим учеником, он приведет нас, куда надо.

– О, да, конечно! – парнишка не сводил алчных глаз со шлема. – Конечно же приведу!

Атаман Иван Егоров и давний друг его и боевой товарищ, бугаинушко Михейко Ослоп, совещались на пригорке под липами, глядя, как местные «ясачные сир-тя», сделав носилки из жердей и веток, деловито таскают с луга мясо поверженных драконов, пользуясь тем, что потревоженные травоядные шипохвосты отправились к разливу ручья, на водопой. Работой деятельно руководила черноглазая осанистая Ватане: велела вырыть для хранения мяса яму, покрикивала, указывала, да и сам таскала носилки в паре с хрупкой на вид Хлейко, уже оклемавшейся от встречи с зубастым хищником.

– Нет, ну ты глянь только на эту деву! – восхищенно присвистнул Михей. – Истинная боярыня!

– Или купчиха, – Иван добродушно прищурился. – Знавал я как-то одну купчиху на Тимофеевском рядке близ Владимира. Уж такая, скажу я тебе… Не забалуешь!

– У этой то же не забалуешь, – хмыкнул здоровяк. – Так ты не шутил, когда про ветер сказывал?

– Да нет, – атаман погладил пальцами шрам. – Какие уж тут шутки. Всем казакам молиться велю, и Маюни пусть в бубен свой колотит, и друг наш Енко Малныче чародейство свое в дело пустит! Ветер нужен, Михей! Как без ветра?

– Нужен, – согласно кивнул Ослоп. – Так, может, одними молитвами обойдемся? Ну его, чародейство это поганое, к ляду!

Егоров сурово сдвинул брови и покачал головой:

– Нету ж, брате. Пущай все стараются!

– Как скажешь, – бугаинушко махнул рукой и, отвернувшись, заморгал, внимательно всматриваясь в сторону леса. – Кто-то, интересно, пожаловал к нам?

– Что?

Атаман повернул голову… и всплеснул руками:

– Глазам своим не верю! Что это на голове-то у первого? Неужто шишак?

– Так он самый и есть. А парень тот – знакомый наш колдуненок Нойко.

– Интере-есно… где он шишак-то взял?

Высокий, с конусообразной тульей и металлическими, покрытыми затейливой чеканкой, наушниками, шлем еще имел широкую пластину на затылке, и козырек, и наносье в виде блестящей широкой стрелки – Нойко нынче было чем пофорсить! Тем более что шлем пришелся впору… ну, почти… а подшлемник вполне заменила густая шевелюра.

Ах, славно как! Особенно – в паре с недавно подаренной саблей! Еще б и самострел на плечо… Эх. Жаль, никто из Хойнеярга не видит!

Юный ученик колдуна специально прошел через селение, хотя к огромной лодке белых вел куда более прямой путь – через рябиновую рощу и россыпь серых камней. Но ведь почти все ватажники нынче помогают в селении, и кроме бледнокожих морских людей – так Нойко именовал англичан – никто шлема его не увидит! Зря, что ли, зной терпел, пот глотал? Да и не легок шлем, не кожаная шапка.

– Эй, эй, Нойко!

Атаман с Михеем кричали наперебой, да парнишка услышал не сразу – все на девок посматривал, что мясо носили, хорохорился, саблей поигрывал.

– Да чтоб тебя, Аника-воин! – выругался Егоров. – Кинуть в него чем-нибудь, что ль?

Здоровяк улыбнулся:

– Не надо кидать, друже атамане. Не ровен час, пришибешь. Да вон он уже и оглянулся. Эй, парень! Давай-ка сюда-а-а!

Нойко махнул рукой своему спутнику, побежал к ватажникам, бережно придерживая рукою ножны.

Прибежав, поклонился, сняв шлем:

– Здрав будь, вождь великий. Почто звал?

– Ишь, как наловчился по-русски-то шпарить! – уважительно прищурился атаман. – Это кто с тобой?

– Это? Бродяг лесных вожак, зовут Керган-та. Род его враги разорили, так он под твою руку просится.

– Просится – примем. Может быть. Скажи-ка, вьюнош, шлем-то у тебя такой красивый откуда?

– Так он и подарил.

Керган-ка бросился на колени и что-то завопил.

– Я ж и говорю, – подбоченился Дрянная Рука. – Просится! Господин мой, великий чародей Енко Малныче, всех этих бродяг проверил, мысли прочитал, да не нашел зла. Вернее, нашел, но не к нам… А шлем этот, Керган-та рассказывал, он в бою взял с одного кривоногого старикашки.

– С кривоногого? – ахнули казаки. – Старикашки? А ну-ка, поднимайся, садись, парень. Нойко – перетолмачивай.

– Значит, Ямтанг, говоришь? – внимательно выслушав лесного бродягу, тихо повторил атаман.

– Ямтанг, да, большая река, в море впадает. Много больших городов там, да, и «нуеры» и «двуноги»… а теперь и белые. Они и помогли «нуерам» «двуногов» победить, одни б «нуеры» нипочем не справились.

– Нуеры, двуноги, – покачал головой Михей. – Ты понимаешь что-нибудь, атамане, что этот чертов бродяга нам говорит?

– Не все понимаю, – Иван потрогал шрам. – Но где казаки наши, теперь знаю точно – на реке Ямтанг.

– Знать бы еще, где та река.

– Найдем. Проводники у нас ныне имеются… Нойко!

– Да, господа мои? – изогнулся в почтительном полупоклоне мальчишка.

– Черта этого лесного к старосте отведи, пусть она и решает, где им там жить. Скажи, мы не против. Ну, чего встал-то?.. Ах, шлем… Шлем пусть у нас пока будет. Потом заберешь, попозже.

Атаман взял в руки шишак и скосил глаза на приятеля:

– Что скажешь, Михейко?

– Из Чинги-Туры шлем сей, – приглядевшись, уверенно молвил Ослоп. – Из молодых кто-то его прибрал – басен: чеканка вон, серебришко – а железо плохое, тонкое.

– Да-а, – Иван грустно нахмурился. – Знать бы, что стало с тем казаком… Эх, ветер бы, ветер!

– Так, может, на веслах?

– С ветром-то да на судне добром втрое, впятеро больше пройдем, чем на веслах.

– То так, атамане.

– Сегодня же молебен устроим. Эх, жаль, ни отца Амвросия с нами нет, ни Афони!

Маюни вернулся с охоты не особо веселым – выставленные колдуном Енко Малныче обереги отогнали дичь, и хвалиться-то особенно было ничем, разве что белками – мех у сир-тя ценился куда выше золота. Но то ведь у сир-тя, а не у лесного народа.

Тем не менее Ус-нэ встретила мужа радостно, усадила к разложенному у наскоро поставленного чума костру, разула:

– Сейчас, милый мой, вечерять будем.

– Нет, ясноглазая моя, – доставая из заплечной сумы добычу, мягко улыбнулся остяк. – Позже будем ужинать, да. Сейчас атаман всех, кто слово тайное для богов знает, к себе созывает, да и вообще – всех.

– Зачем? – девушка удивилась, про зов атамана ей еще никто не сказал, может быть, потому что временный чум супруги разбили поодаль ото всех, наособицу… как давно уже привыкли.

– Как зачем, люба моя? – Маюни ласково погладил бубен. – Ветер нужен! Сильно-сильно да…

– Ветер? – спрятав улыбку, Ус-нэ посмотрела на мужа. – Всего-то?

Отойдя в сторону, девушка прикрыла глаза, что-то кому-то шепнула… Качнулись на деревьях ветки. Побежали по небу облака. Плеснули о камни гонимые вдруг налетевшим ветерком волны.

Фогерти и Заполошный Лес, как и все прочие оставшиеся в живых члены команды «Святой Анна», пошли на сотрудничество с русскими без всяких угрызений совести. Да и не с чего было испытывать подобные чувства – капитан и хозяин судна, бедолага Джон Спенсер Бишоп, погиб ужасной смертью, так что юридически моряки были на данный момент свободны от всех обязательств. А что влиятельный русский барон, сэр Иван Джегорофф, взял корабль в качестве трофея – так это во всех морях случалось довольно часто, и тогда новые хозяева обычно предлагали экипажам перейти на их службу, как поступил и барон. Отказываться было бы самоубийственно глупо – это хорошо понимали все, даже юный Смит, с которым тоже был заключен договор, что вызвало у мальчишки приступ бурной радости – покойный Бишоп использовал юнгу вовсе не за долю, а за кормежку, крышу над головой и кое-какую защиту.

Воспользовавшись поднявшимся ветром, «Святая Анна» подняла паруса и быстро пошла вдоль берега, время от времени ложась в дрейф, чтоб подождать медлительный струг. Сам атаман, вместе с Михеем, Якимом и парочкой крепких молодых казаков, находился на трофейном судне, туда же Егоров пригласил и колдуна Енко Малныче со товарищи, позвал не просто так, а подслушивать мысли англичан да вовремя давить их недобрые авантюристические задумки, буде таковые появятся. Такие уж стояли времена – пожалуй, главная опасность перевозящему дорогой товар судну грозила вовсе не от пиратов, а от собственного экипажа. Кроме того, на «Святой Анне» нынче имелась и «морская пехота» – полдюжины молодых воинов под командованием славного вождя Мюсена-ка, служившего атаману не за страх, а за совесть, и еще полдюжины парней – из «болотных шипоносов», во главе с Керган-та, людям которого милостиво разрешили поселиться в строящемся поселке.

На струге остались все остальные казаки, в том числе и кормчий Кольша Огнев – куда же без него-то? – и новоиспеченный «европейски образованный» канонир Семка Короедов. Маюни с Устиньей тоже предпочли струг, уже ставший родным и привычным.

Конечно, неказистое судно ватажников сильно задерживало, однако, когда обогнули туманный северный мыс, задул попутный ветер, и теперь уж оба корабля побежали достаточно резво, так, что вскоре внимательно осматривающий низкие берега «шипонос» Керган-та уже замахал рукою, закричал, да, подбежав к вышедшему на палубу атаману, поклонился, да принялся что-то возбужденно говорить, то и дело показывая на показавшуюся речную дельту.

– Ямтанг, господин, Ямтанг!

– Понимаю, – покивал Иван. – Выходит, приплыли. Шкипер! Командуйте поворот, идем к берегу.

Волны тускло мерцающей в предутренней дымке реки мерно бились о берег, едва ли не доходя до широкой, почти в тридцать шагов, стены, сложенной из толстых бревен, даже издали выглядевшей неприступной и мощной. Под стать стене были и ворота, над которыми высилась церковь. Просторная, с двумя дополнительными комнатами по бокам и чешуйчатым остроконечным шатром, похожим на узкий чум, с золоченым крестом, сиявшим на десятки верст вокруг. Пусть окрестные племена видят и всегда помнят, кто их повелитель… повелители… повелительница!

Митаюки-нэ нынче спала плохо, ворочалась, чуть было не разбудив крепко храпящего мужа. Все снились какие-то кошмары, а какие именно, девушка не могла бы сказать, запомнилось только что страшные. А перед рассветом сильно сдавило грудь.

Осторожно выскользнув из-под тонкого одеяла, Митаюки накинула кухлянку и, как была, босиком, выбежала из покоев на узорчатую, под тесовой крышею, галерею, выходившую во внутренний двор острога. Жилища казаки Матвея Серьги устроили прямо в стене, во двор выходили окна или вот, галереи, как у атамана и его супруги, «царственной государыни», как шутливо говорил немец Ганс Штраубе, занимавший «хоромы» рядом. Да тут все были рядом, все казаки, нынче – стараниями Митаюки-нэ – получившими то, что давно уже полагалось им по заслугам – почет, богатство, роскошь, сладких любвеобильных дев. Ну и, конечно же, власть. Хоть какую-то.

Нынче у каждого казака в подчинении находилось несколько десятков местных воинов, преданных «белым господам», – ибо именно от них они и получали все. Тех же женщин, нефритовые побрякушки, а, главное – военные победы и пусть небольшую, но власть! А что еще более ценно для воинов?

Туземные десятки были нарочно перемешаны, чтоб не оказались вместе воины из одного селения, и даже – по возможности – рода. Десятников ставил атаман – ему они и подчинялись. Именно ему, а не своим бывшим вождям. Так посоветовала Митаюки, и это было правильно!

Да что же так ломит грудь? Вот и виски заныли… На погоду, что ли? Так ведь не старая она старушка, в конце-то концов, молодая совсем, юная, тем более – чародейка, колдунья. Пусть пока и не такая сильная, как хотелось бы, но старательная, умная, хитрая. Здесь, на земле «некогда могучих «двуногов» в верхнем течении реки Ямтанг, все, как хотела, устроила. Вроде бы и муж ее, походный атаман Матвей Серьга, нынче тут верховный вождь… а на самом-то деле хитрая Митаюки-нэ через супруга сама власть имеет! Немец Штраубе – умнейший человек! – об этом догадывался, да что там догадывался – знал, недаром шутливо называл атаманскую жену «ее величеством» – Митаюки проведала уже, так в полночных землях бледнокожих самых владетельных особ величают. Шутка, да… но приятно. Умный Штраубе… а не слишком ли? Может, пора от него избавляться? Не-ет, не пора. Умные тоже нужны, с одними дураками власть не построишь и не удержишь. Да и многое уже их с немцем связывало, и главное – кровь Нуер-Картаса, первого, разоренного ватажниками городка «нуеров», племени, ныне носившего почетный титул «союзников и друзей». А что? Семь сотен воинов – шутка ли? С дюжиной-то казаков – даже таких сильных и в воинском деле опытных – много ли сладишь? А если уж говорить о Штраубе, так зря ли к нему три наложницы приставлены? Красивые, юные… Митаюки сама выбирала, с пристрастием, благо было из кого выбрать, да на голове у каждой, лично волосы сбрив, колдовской знак наколола да наложила древнее заклятье – паучье заклинание, путающее память. До тех пор, пока татуировка цела, эти девы не будут знать, кто они такие, откуда, из какого рода-племени. Смыслом их жизни стало угождать хозяину, заботиться, ухаживать, услаждать, делать все, чего он только пожелает.

Юная колдунья невольно улыбнулась, вспомнив, как дарила немцу этих покорных дев.

– Захочешь, чтобы умерли, умрут. Волосы скоро отрастут, татуировка будет не видна. Но они навсегда останутся твоими преданными живыми игрушками и пойдут за тобой куда угодно. Даже в твою далекую неметчину. И останутся верными рабынями.

– Я не знаю их языка, – сглотнул Штраубе.

– Неважно. Они из рода сир-тя, они умеют угадывать желание.

Так и остались служанки у немца. Понравились, еще бы… Вот и присмотрят, донесут, ежели что.

На сторожевых башнях острога перекликались воины – мускулистые, рослые парни сир-тя из рода «нуеров» – вооруженные не только луками-стрелами, палицами, но короткими копьями с наконечниками из твердого металла белых – металл этот назывался «железо» и «булат». Из этого «булата» – все оружие белых: изогнутые мечи, кинжалы, панцири и плюющие смерть «огненные наряды», обращаться с которыми еще ни у одного сир-тя не получалось. Да и не нужно было! Копья эти раньше при ватажниках были, хотя Матвей обмолвился как-то, что металл «железо» можно и здесь, в землях колдунов, выплавлять из рыжих камней, что полно в любом болоте. Камни эти назывались – «руда», правда, до дела пока не дошло… опять же – пока не нужно.

Внизу хлопнула дверь, подбирая длинные черные одежды (ря-су), пробежал по двору светлокудрый богатырь отец Амвросий, великий шаман белых. Воистину великий – жрец непонятного, но могучего распятого бога, именем которого творили казаки все свои дела. Звали бога – Иисус Христос – и был он чем-то вроде Хозяина Священной Березы, точно так же умирал и возрождался вновь. Однако силу имел куда как большую! И этой силы хватало, чтоб справиться с самым коварным колдовством, чтоб победить самых великих воинов и низвергнуть свирепых тотемов «двуногов», хотя один вид подобных чудовищ вызыал панический ужас. Именем своего могучего бога белые варвары справились и с ними, и ныне везде строили храмы, «крестили» людей, подчиняя воле Христа. Да почти все сами стремились «креститься», еще бы – заполучить в помощники столь сильное божество! Крестились, молились, правда, и от старых богов не отказывались – зачем? Ведь даже самому глупому ясно – чем богов больше, тем лучше.

Ох! Снова сдавило виски – Митаюки аж скривилась от внезапно резанувшей боли и уже спустилась во двор по лесенке, намереваясь побежать следом за священником в храм – просить помощи. Однако, добежав почти до самых ворот, над которыми сияла золоченым крестом недавно возведенная церковь, дева в задумчивости замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. А вдруг это сигнал, весть? Какой-нибудь оберег что-то сказать пытается – а их Митаюки поставила немало, и вот теперь даже не могла осознать – какой именно говорит… кричит даже!

Успокоиться! Немедленно успокоиться… вот так. Теперь пойти на смотровую башню… там стражник – выгнать. Нет! Негоже выгонять стража, супруг родной да и все казаки этого не одобрят. На амбар надо влезть, там крыша покатая и нет никого рядом.

Так юная чародейка и сделала, уселась на тесовой крыше, скрестив ноги, закрыла глаза и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону, что-то вполголоса напевая. Потом резко вздрогнула, сжала руки в кулаки… затем столь же резко разжала, будто что-то в кого-то кидала.

– Нянинбей садця тухоль пен, хадо ядась!

Отражающее заклинание, коим Митаюки-нэ овладела еще в доме девичества, само по себе ничего не порождало, а лишь откидывало обратно все, направленные на ведьму, чары, хорошие или плохие, не важно.

– Хадо ядась! – снова повторила колдунья.

Боль в висках не прошла, а, наоборот, усилилась, словно бы приближаясь… Приближаясь! Вот именно! Кто-то бежит в острог с вестью – о том и говорит почуявший гонца оберег. Митаюки-нэ усмехнулась – сама же ведь и настораживала, налагала заклятье – да вот забыла, не сразу сообразила со сна.

Правильно оберег предупредил! Гонец не просто с вестью бежит, с чем-то необычным, важным – именно на это амулет и настроен был, заговорен на крови юркой болотной змейки.

Вестника этого, пока время есть, перехватить надо – лучше сначала самой во всем разобраться.

Спрыгнув с амбара, юная ведьма побежала к воротам, на ходу бормоча заклинания, призывающие идущего именно к ней… и с запоздалой досадою осознала, что ничего-то у нее не выходит! Не получается – и ясно ведь было, почему. Сверху, из церкви, послышалось басовитое пение – великий белый шаман отец Амвросий возносил хвалу своему могучему богу. Это называлось – «заутреня». Многие казаки уже поднимались по узкой лестнице в церковь… в том числе и муж… Суровый, хмурый спросонья… все оглядывался, и, увидав жену, с удивлением вскинул брови:

– Ты чего здесь, люба?

– Не спалось, – честно призналась ведьмочка. – Дай, думаю, к отцу Амвросию в церковь схожу… а тут и вы все.

Ватажники поднимались по лестнице один за другим, здоровались с атаманом, почтительно кивали его хитроумной женушке. Немолодой уже, сутулый, с окладистой рыжеватою бородою, уважаемый всеми Силантий Андреев, бывший десятник, ныне ставший сотником, следом – племяш его, непоседливый Кудеяр Ручеек, рябой и чубатый, за ними молодые казаки, те, кто ныне от караульной службы свободный – Семенко Волк, Василий Бескарманный, Никифор…

Всем Митаюки-нэ ласково улыбалась, со всеми здоровалась, на поклоны-кивки отвечала. Знала – многие завидовали Матвею за то, что у него такая красивая, умная и – самое главное – любящая жена. Такая любому казаку – опора.

Поднимаясь в церковь следом за мужем – не крещеной (дева покуда не приняла сие таинство, опасаясь потерять колдовской дар), ей дозволяли стоять в притворе – Митаюки высматривала внизу Штраубе, да, не найдя. Посмеялась сама над собой: ну, ясно же, не придет в эту церковь немец, у него немножко своя вера, другая, хоть и в одного и того же бога – Иисуса Христа. Так же вот «тотемники» местные, что зверей могучих братьями-покровителями почитают – кто «двунога», кто «нуера», а кто и «длинношея» – столичных колдунов не особо жалуют, отступниками от «старой веры» считают. Опять же, те, что ближе к великому древнему солнцу живет, «тотемников» презирают, обзывают нехорошо деревенщинами, смеются обидно – мол, живут в холоде да в голоде, поклоняются всяким скотам. Так вот и среди белых варваров – не каждый, кто могучего Христа славит, подобному себе – брат.

– Атам-а-ан! – повернувшись, завопил вдруг с воротной башни начальник нынешнего дозора молодой казак Евлампий, худощавый, с горящим взором и непослушною челкой, все время норовившей упасть прямо на глаза. – Там, у рва воин какой-то. Говорит – из Пы-Ямтанга, от Тарахада-вождя, с известием важным.

Темуедэ-Ни, владелец смерти, всех забери! – выругалась про себя Митаюки.

Ну, вот он, посланец. Интересно, какие вести принес?

Заскрипел, опускаясь, подъемный мост – вот уж само по себе чудо, как и многие вещи бледнокожих!

Посланец оказался не один, вся-таки славный Тарахад не какой-нибудь там захудалый вождишка, а практически единственный – под зорким присмотром казаков, точнее – Митаюки – властелин довольно большого города Пы-Ямтанга, столицы народа «нуеров», вновь возрождавших свое былое могущество с помощью великих белых друзей.

Трое воинов – один, в украшенной золотыми воинскими амулетами куртке из кожи шипоноса, с палицей из драгоценного нефрита на поясе – старший, двое других совсем еще сопляки лет шестнадцати – при нем. Не для охраны – кто осмелится напасть на могущественных ныне «нуеров»? – для почета.

– Славный белый вождь Матвей-нэ-ка! – стукнув себя кулаком в грудь, гонец поклонился, следом за ним отвесили почтительные поклоны и сопровождавшие его воины. – Великий и почтеннейший Тарахад, наш вождь, да будут благословенны к нему боги, шлет тебе свой поклон.

– Великий Тарахад приветствует тебя, – рассеянно перевела Митаюки.

Так и не выучивший язык сир-тя – все недосуг! – Матвей Серьга улыбнулся:

– И вождю вашему, славному Тарахаду, моему другу, здраву быть во веки веков!

Ведьмочка перевела и это, а, услышав важное известие, внезапно запнулась, задумалась – переводить ли так, как сказано, или лучше переврать?

Посланник принес весть о больших лодках с белыми облаками парусов, что объявились вдруг при впадении реки Ямтанг в Великое Холодное море. Митаюки прекрасно поняла, о чем, вернее, о ком, шла речь. Ну, конечно же из острога выслали струги, а, может, и сам атаман Иван с ними явился! И это было плохо, очень плохо, это могло помешать далеко идущим планам колдуньи… Солгать? Срочно придумать что-нибудь, утаить весть? Не выйдет. Если б раньше, еще по осени, тогда и вышло бы, а сейчас… слишком уж тесно многие молодые казаки общались со своими воинами, слишком многие слова уже понимали. Вот и сейчас казацкая молодежь принялась радостно переглядываться, лица их озарили улыбки. Видать, бледнокожие парни вполне уяснили суть.

Пришлось уж переводить, как есть, и тоже изобразить на лице радость.

– Струги, говоришь? То наши… – Серьга просиял и тут же нахмурился. – Что же, гонцы-то до отрога Троицкого не добрались, выходит?

– А я же тебе говорила, любый, – немедленно парировала Митаюки-нэ. – Надо было по весне еще парочку парней послать.

Уж кто бы говорил, только не коварная чародейка! Умом да хитростью сию деву не обидели боги, вот и смекнула коварная атаманова женушка, что казаки явно захотят весть о себе подать – задержались, мол, но к осени будем. Сама же это и предложила, сама же и воинов быстроногих для пути дальнего выбирала… ни один, конечно же, не дошел. Теперь вот и думала Митаюки – а не поторопилась ли? Может, и лучше бы было, кабы вестники до острога добрались? Мол, все хорошо у славного Матвея Серьги, к зиме следующей, Бог даст, явимся, или носильщиков с добычей пришлем. Тогда, может, и не полоскались бы сейчас у реки Ямтанг паруса казацких стругов – уже чужих! Да-а… не всегда по-умному рассудить получается, не всегда тут же сразу, как надо, сообразишь. Ладно, что уж теперь переживать-то? Что сделано, то сделано, в прошлое, увы, не проникнешь, не исправишь. Надо сейчас, в настоящем, решать!

– Ой, радость, радость-то какая! – всплеснув руками, заулыбалась Митаюки-нэ. – Считай, родичи явились. Надо как следует встретить! Пир устроить, угостить.

– Встретить-то, встретим, – уже выходя из церкви, угрюмо вздохнул Матвей. – Однако, ежели сам атаман пожаловал, так чую, разговор у нас выйдет тяжелый.

– Почему же тяжелый, милый? – юная ведьма поспешно отвела мужа в сторону. – Оправдываться тебе не в чем! Ты все правильно сделал, как на твоем бы месте – любой. Врагов победил, добычу взял огромную, отец Амвросий слово Божье на все северные земли принес! Острог вон какой… Разве худо?

Говоря так, Митаюки исподволь, незаметно, внушала супругу мысль о его правоте и некоторую обиду на головного атамана Ивана. Можно было, конечно, и посильнее мысли внушить – ненависть посеять, вражду. Но делать это колдунья пока опасалась, полагала, что рановато еще, что не все еще под полным ее влиянием и контролем. Еще не пришло время к полному и окончательному разрыву с ватагой Ивана. Пока не пришло. Но очень скоро придет. И не надо, чтобы явившиеся казаки – уже чужие! – об этом догадывались. Вообще, хорошо бы их поскорее обратно услать… да так, чтоб вообще никогда больше не вернулись! А пока же…

– Ты, великий атаман и супруг мой, обязательно частью добычи с Ивановыми казаками поделись, не жалей – золота мы еще много добудем!

Супруги поднялись к себе в покои, Митаюки проворно сняла с мужа саблю, кафтан, стащила сапоги, продолжая тихой сапой нашептывать:

– И в острог старый не нужно тебе… и другим казакам не нужно… здесь ты атаман, а они – сотники… а там снова простыми воинами будут… завидует тебе Иван, силе твоей, богатству… А чего завидовать, коли ты всего сам добился, своей головой, потом, кровью… Нешто теперь в старый острог возвращаться, жизнь заново начинать? Да и… чувствую, сын у тебя скоро будет!

– Сын?!

Матвей подхватил юную свою супружницу на руки, закружил, как ветер кружит невесомые осенние листья, да, радостно смеясь, поцеловал в губы. Дева отозвалась на поцелуй с жаром и сладостной пылкостью, руки ее полезли казаку под рубаху, лаская мускулы, гладя многочисленные шрамы, от коих настоящему мужчине, воину, одна только краса.

– Ах, милый…

Закатив глаза, Митаюки покорно расслабилась, ожидая, пока рычащий от нетерпенья супруг, едва не разорвав, стащил с нее одежду, бросил на ложе… дева подалась навстречу, раздвинув бедра, обнимая плечи, охватывая ногами мускулистый стан… Заскрипело ложе…

– Ах…

Не выпуская женушку из объятий, Матвей вдруг поднялся на ноги, подкидывая выгнувшуюся от наслажденья деву, прижимая к себе, целуя томно напрягшуюся грудь с большим коричневыми сосками, твердыми, чуть тронутыми небольшими пупырышками, кои так приятно было ласкать языком.

А потом оба упали на ложе и лежали так, тесно прижавшись другу к другу.

– Какой ты у меня, – гладя мужа по мускулистой груди, шептала Митаюки. – Настоящий воин… истинный вождь… ты всегда и везде достоин быть первым.

– Вижу на реке какие-то лодки, сэр! – подбежав, доложил шкиперу юнга. – В них, похоже, что дикари. С копьями!

– Немедленно буди всех! – распорядился Эндрю Уайт, в качестве офицера отвечавший за нынешнюю ночную вахту, кои англичане несли независимо от занимавшихся тем же самым московитов и дикарей. – Поднимай на ноги Фогерти, Дядюшку Дика… всех. Не забудь и про русского барона, он нынче наш хозяин и господин… Впрочем, вижу, его уже разбудили.

Поднявшись на корму, Егоров кивнул шкиперу и, приложив к глазу зрительную трубу из запасов покойного капитана, внимательно осмотрел плывущие по реке лодки. Стояло раннее утро и куски клочковатого туман мешали рассмотреть точности, кто же это там плыл?

– Пушки заряжай! – уже командовал Фогерти. – С якоря сниматься, поднять блинд и бизань. Команде готовиться к бою!

Распорядившись и дождавшись, когда судно развернется к лодкам бортом, кондотьер подошел к атаману и, отдав честь, доложил:

– Батарейная палуба готова к выстрелу, сэр! Ждем вашего приказа.

– Вот правильно, ждите, – снова посмотрев в трубу, Иван неожиданно улыбнулся, узрев в окуляр улыбающуюся рябую физиономию молодого Кудеяра Ручейка… и тут же усмотрел сидевшего рядом ним Матвея в синем, с золотистой тесьмою, кафтане.

– Да это же, черт побери, наши! Михейко, взгляни. Вон и Силантий, и Кудеяр!

С лодок – а было их никак не меньше десятка – послышался рев казацкой трубы. Со стоявшего у самого берега струга давно уже радостно махали руками.

Встреча оказалась радостной и бурной – иные казаки истратили на пальбу в небо немало зарядом, пока атаман не прикрикнул. Наскоро обсказав Егорову суть да дело, Матвей Серьга пригласил всех явившихся на поиски ватажников к себе в острог, закатить пир да забрать часть добычи.

Силантий Андреев ничего особо не говорил, просто скромно стоял рядом с атаманом и улыбался, из-за его плеча весело поглядывал Кудеяр Ручеек.

– Больно уж много злата у нас, – скромно похвастал Матвей. – Не унести, не вывезти. А струг твой, атамане, набьем под завязку, не сомневайся! Так и дальше будем… Дай срок, сами в Троицкий острог повезем, только вот струг сладим – на лодках-то несподручно по морю, а на руках много не унесешь, ты сам про то ведаешь. Эх, нам бы зелья порохового! Помог бы, атамане, а? Знаю, что много прошу, но… хоть самую малость, вдруг да драконы злобные на острожек нападут?

– Драконы, говоришь, водятся…

– Да уж не без этих паскудин… немало уж и постреляли их, а все, прости Господи, не переводятся.

Егоров потрогал пальцами шрам – заныл вдруг, словно к непогоде:

– Как отче Амвросий?

– К молебну торжественному готовится, вас ждет. Не ведает еще, что и сам ты, атамане, пожаловал нынче! Ужо обрадуется, как увидит.

– Казаки, значит, при деле все?

– Да уж как водится.

– А супруга твоя как? Поздорову ли, подобру ли?

Матвей размашисто перекрестился:

– Да слава уж Богу, ничего. Тьфу-тьфу, не сглазить бы. Она уж там пир готовит, распоряжается.

– Так, говоришь, гонцов к нам посылали? – поглядывая на сидевших в челнах мускулистых воинов сир-тя, переспросил атаман.

– Посылали, и не один раз, – Серьга снова перекрестился. – Неужто никто не добрался?

– Нет. Никто.

– Ох ты, господи…

– А насчет пороха, Матвей… посмотрю. Чем-нибудь да поможем.

– Вот благодарствую! А уж мы вас золотишком-то не обидим.

Иван отмечал для себя все эти – «у нас», «у вас» похоже, Матвей Серьга четко различал старый, Троицкий, острог и новый, его волею возведенный. И остроги эти были в его глазах ровней. Наверное, так считали и все остальные казаки из Матвеевой ватаги… впрочем, очень может быть, что и не все. Нужно было навестить бывших сотоварищей, поговорить с каждым… да и обещанное золото не было б лишним. Кстати, все до одного казаки, к какой бы ватаге сейчас ни принадлежали, были должны Строгановым.

– На струге к острогу вашему пройдем? – еще раз уточнил атаман.

Матвей отрицательно дернул шеей:

– К самому острогу – нет, если только через перекат, волоком. Да лучше вам струг у переката и оставить… там у меня и золотишка рядом прикопано, – оглянувшись по сторонам, уже шепотом пояснил казак. – Далеко ходить не надо.

– Как скажешь, – резко кивнул Егоров. – Сейчас, только распоряжусь… и поплывем за твоими лодками. Ишь ты, дикаренышей-то сколько набрал!

– Все, господин атаман, верные и преданные мне вои!

К тем своим людям, что оставались на «Святой Анне», Иван приставил еще двух казаков, из которых одному – Михейке Ослопу – мог доверять, как самому себе, вторым же был Короедов Семка. Маюни с Устиньей поставили на берегу, в лесочке, походный чум, там же, но немножко подальше, обосновался и колдун Енко Малныче со своими учениками, выстроив на скорую руку хижину. Как и все сир-тя, не очень-то жаловал молодой чародей море, зыбкое, опасное, ненадежное. А сейчас Енко еще и ощущал свою ненужность и думал, куда податься. Здешние северные места его не прельщали вовсе – дикая провинция, деревни да леса. И столь же дикие племена «тотемников», поклоняющихся скотам! Вот уж угораздило, занесло – тьфу! Не-ет, нужно возвращаться в более веселые и обжитые места – почему б и не в Хойнеярг? Пересидел ведь опасность, друзья бледнокожие помогли, за что им и спасибо. А теперь… В Хойнеярге-то его, поди, давно искать перестали. Так что – в Хойнеярг, да… Или – сразу в столицу?

– Мы что же, через леса пойдем? – удивленно моргнула Сертако.

Енко обиженно хмыкнул:

– Ну, почему некоторые все время думают, что я остатки разума потерял? Я что – стал таким же дурнем, как старый тюлень Еркатко Докромак, которому мы еще пощиплем перья и уже очень скоро?

– Да вовсе я ничего такого…

– Спокойненько доплывем с нашими белыми друзьями на их большой ладье до обжитых мест, а там… там видно будет – куда.

– Лучше у селения Ватане высадиться, – глухо предложил Ясавэй. – Там передохнем, и…

Нойко Дрянная Рука звонко хлопнул в ладоши:

– А, дружище!!! Чую, чую – понравилась тебе та молодая старостиха! Запала в сердце.

– Да ну тебя, бесхвостый нуер! – Ясавэй попытался было дать мальчишке леща да промахнулся.

– Запала, запала! – отскочив в сторону, дразнился Нойко. – А рука-то у нее тяжелая, ох!

И вновь оберег ударил по вискам! Митаюки как раз собиралась навестить Штраубе, уже накинула на плечи затканную золотой нитью накидку из выкрашенного лыковый корою льна, как вдруг кольнуло в голову. На этот раз юная ведьма вполне себя представила то, что пытался сообщить оберег – кто-то плывет сюда, кто-то такой, встречи с кем Митаюки-нэ так не хотела. Ну, ясно кто – головной атаман Иван Егоров пожаловал со своими казаками. Как бы и Матвеевых обратно не сманил – с него станется! Вот уж этого допустить было никак нельзя, на силе и могуществе белых варваров во многом и невидимая власть чаровницы держалась.

Нет! – девушка злобно ощерилась, подобно вдруг потерявшему след добычи ящеру. Не бывать этому. Никогда!

А что для этого делать? Так ясно, что! Собралась к немцу – вот и надо идти. А заодно и всех остальных казаков навестить. Поторапливаться надо – дело небыстрое.

– Будьте здесь!

Махнув рукой верным слугам – молодому, обязанному хозяйке по гроб жизни, воину Вэсако-няру и скромной девчонке Сай-Меени, не так давно вырванной госпожой из лап неминуемой смерти, Митаюки-нэ покинула атаманские покои и, не выходя на улицу, сквозь прорубленные в поперечных стенах двери, отправилась к немцу, немного сожалея, что нет здесь многоопытной Нине-пухуця, некому посоветовать, некому помочь – самой приходится думать и действовать. И не всегда – правильно.

Да хоть как!

Главное – не сидеть, опустив руки.

Штраубе она застала там, где и ожидала застать – в опочивальне, нежащимся в обществе трех заговоренных на паучье заклятье рабынь, исполняющих не просто каждое желание своего хозяина, но и любое движение его мысли. Вот и сейчас, едва только в почивальню, вежливо постучав в косяк, заглянула высокая гостья, немец только лишь бровью повел – а наложницы уже исчезли из глаз, словно сгинули, прихватив с собой разбросанную по полу одежду. Сам же бравый вояка раздеться еще не успел, так и лежал, в штанах и сорочке.

– Плохо дело, славный мой Ганс, – напустив на себя нарочито озабоченный вид, Митаюки уселась на край ложа, словно бы невзначай положив руку на горячее под рубахой плечо наемника из далекого Мекленбурга. – Верные люди докладывают – в верховьях Ямтанга вновь зреет мятеж. Муж же мой, атаман Матвей Серьга, нужен здесь, ты знаешь. Ах, без тебя не обойдемся, милый Ганс! Кому же еще, как не столь славному и опытному вождю возглавить войско?

– Повоевать? – весело засмеялся немец. – Вот это дело! Клянусь святой Бригитой, всегда готов… как и к тому, чтоб поцеловать вас, моя прекрасная королева!

Ах, напрасно юная ведьмочка явилась к старому кондотьеру вот так, запросто, в узких, облегающих бедра оленьих штанах и тонкой накидке, скрепленной на плечах нефритовыми, оправленными в золото фибулами и при ходьбе не скрывавшей почти ничего, ну разве что – грудь. Впрочем, гостья специально так села, чтоб и грудь обнажилась слегка… ой, не напрасно!

– Ах, госпожа моя! – спрыгнув с ложа, Штраубе упал на одно колено. – Целую ваши ручки.

Спрятав улыбку, Митаюки-нэ с царственным видом протянула для поцелуя опущенную вниз ладонь – была у них с немцем такая игра, что ли.

Коснувшись устами теплой золотистой кожи, Штраубе нежно провел ладонью по девичьему локотку, погладил предплечье… добрался и до плеча… и грудь почти до соска обнажилась…

– Ну, хватит! – с напускной суровостью чаровница отдернула руку.

Мягко колыхнулась накидка, скрыв то, что ей и положено было скрывать.

– Я мужа своего люблю, ты знаешь!

– Так и любите себе на здоровье, сердце мое! – рассмеялся немец. – Мужа любить не только можно, но и должно. Однако же это вовсе не преграда для куртуазных манер…

– Для каких-каких манер?

Немец подскочил:

– О, позвольте, я вас научу, моя герцогиня! Это, знаете ли, к обоюдному удовольствию… так… и больше – ни для чего.

Шаловливая длань немца нырнула под накидку, погладив «герцогине» стан.

– Но-но! – со смехом отпрянула гостья. – Тебе что, дорогой мой Ганс, мало подаренных наложниц?

– Что наложницы, когда тут – целая королева! Которую еще надо завоевать. Взять, как неприступную крепость!

– Ну же, угомонитесь, Ганс!

– Ну, моя богиня, дайте же мне знак, что я вам не противен!

Митаюки снова рассмеялась:

– Не противен, ладно.

– И, может быть, мои надежды…

– Может быть…

– О, царица, владычица моего сердца!

– Но точно – не сейчас… когда-нибудь…

– Я сыт уже одной лишь надеждой!

Юная колдунья прекрасно чувствовала, что немец говорит искренне, и столь же искренне восхищается ею, боготворит… Это было очень приятно… как, наверное, и любой женщине.

– Да, вот еще что, славный Ганс. Скоро сюда явится воевода Иван Егоров…

– Я знаю, сердце мое. И жду его с нетерпением – это же мой давний друг и товарищ. Вот, помнится как-то в Польше или Литве… в Речи Посполитой, короче…

– Атаман может попросить тебя вернуться в старый острог… приказать…

– Вот уж нет! – Штраубе громко расхохотался и снова сделал попытку погладить гостью, да та ловко увернулась. – Никуда я отсюда не денусь, и плевал я на чьи-то там приказы! Тем более – здесь гораздо опаснее…

– Я… Мы без тебя просто не выживем, Ганс!

– Клянусь святой Бригитой, я оправдаю ваши надежды, моя госпожа! Эй, эй… куда же вы? Позвольте поцеловать на прощанье… хотя бы чмокнуть в щечку… Вот спасибо! Ура!

Скрипнула за ушедшею девой дверь. Штраубе завалился на ложе и, прищурясь, уставился в потолок:

– Вот это женщина! Умная, властная, хитрая. И – прекрасно знающая, чего хочет. А ведь она могла бы быть моей… если б тогда, в остроге… Доннер веттер, я же тогда обладал ею… да кто только не обладал. Но это – тогда, а ныне… Ныне она – царица! Юная, непостижимо женственная… и не боящаяся лить чужую кровь.

Далее Митаюки не торопясь обошла и всех остальных казаков, молодых парней – Семенко Волка, Евлампия с Никифором, Никодима, Васю Бескарманного и прочих, кто не уплыл встречать острожников. Со всеми говорила ласково, каждому что-то или кого-то дарила – красивых молодых рабынь да золотые безделушки, слава великим богам, нынче из много, чего их жалеть-то? Хвалила, не стесняясь, каждого, и в каждого же втемяшила мысль о том, что именно он – Никифор, Никодим, Евлампий… – один из самых важных и значимых в новом остроге, разумеется, после атамана, и что здесь-то они уже десятники-сотники, в подчинении немало людей держат, а там, в старом-то, Троицкой церкви острожке, обычными воинами будут. И золота там близко нет – все куда-то идти либо плыть нужно, – не то что здесь. Вот уж есть где разгуляться, удаль свою молодецкую, силушку показать – и долю получить – по заслугам!

Казаки уши развесили – верно молодая атаманша говорит. Так и есть! Нужен им старый острог, как же! На новом-то месте куда как лучше живется.

А ведьмочка еще и колдовства подпустила, мысли хвастливые да алчные разожгла, и теперь уж была уверена – эти никуда на уйдут, останутся… до тех пор, покуда в них нужда будет.

С казаками разобралась… с теми, что были, а вот к священнику Митаюки-нэ не пошла. И вовсе не потому, что в церкви ее чары не действовали – просто и не надо было отца Амвросия уговаривать. Зачем возвращаться, когда здесь, в сем забытом Богом краю, еще так много некрещеных? Когда слово Божье ежечасно нужно дикарям нести! А сколько новообращенных христиан нуждаются в окормлении? Уж это людишки такие – на старых богомерзких своих идолов вполглаза посматривают, глаз да глаз за ними! Целый приход ведь уже – не то что в старом остроге. Как все бросить? Невозможно никак! А в Троицком, там Афоня есть, паренек справный, службу потянет добре.

В новом остроге троицких казаков встретили с радостью и веселились от души. В радость эту юная колдунья не вмешивалась – пусть. Ватажники обнялись, расцеловались, да поднялись в надвратную церковь, на устроенный отче Амвросием молебен. Пока молились, да разговаривали, да малость перекусили с дороги, пока то да се – поспела и банька.

– Ах, хорошо! – кряхтя, нежился на полке атаман Иван Егоров.

Матвей Серьга, смеясь, плескал на раскаленные камни водицы, а сотник Силантий, сутулясь, неутомимо работал веником:

– Ужо всех напарю, ужо!

– Тьфу ты, скаженный! Угомонися, а? Нам, чай, пировать еще.

После баньки встречала на крыльце улыбающаяся хозяйка, Митаюки-нэ, в окружении красивейших, сверкающих глазками дев. Юная атаманша нынче надела длинное русское платье, да синий сарафан с маленькими золотыми пуговицами, на голове убрус сверкал жемчугом, а темные пышные волосы были заплетены в косу.

Каждого казака, начиная с атамана Егорова, Митаюки встречала низким поклоном, целовала в губы:

– Здравствуйте, гостюшки дорогие! Рады, что пожаловали. Прошу, прошу в хоромишки наши – отведать, что бог послал.

Бог послал щедро – длинный стол ломился от яств – да и «хоромишки» Иван оценил по достоинству: крепость сильная, на века сложенная, ненамного и хуже, чем Троицкий острог. По уму – так здесь, говоря на немецкий манер, сменный гарнизон держать нужно… хотя гарнизон здесь уже есть.

– Ах, мой дорогой друже, господин капитан! – поднимая золотой, искусно выделанный, кубок, смеялся немец Штраубе. – Позволь за тебя выпить! Да все выпьем! За здоровье нашего атамана…. Ура!!!

– Ура-а-а!!! – нестройным хором грянули казаки.

Атаман же не слишком радовался – думал. Да, гарнизон в крепости сей имеется… и вряд ли хоть кто-нибудь из здешних казаков так просто согласится вернуться обратно. Да и есть ли в этом смысл? Для них никакого, а вот для него, Ивана Егорова, для всех троицких казаков – огромный. Этак что же выходит – Матвей Серьга ныне почти что удельный князь? Ладно, не князь – боярин. В верности клянется рьяно, но по сути-то – сам по себе! Хорошо бы, конечно, здесь всех сменить – да ведь не пойдут, даже и по приказу – ослушаются, тут и думать нечего. А зачем самому же поднимать бунт? Не время покуда, не время. А с острогом этим, так или иначе, что-то делать придется. Как покойный государь Иоанн Васильевич с самовластными боярами поступал. Но это потом, и здесь все хорошенько обдумать надо. Пока же что-то на месте решить… А что решить? Позвать все ж таки здешних казаков? Нет, просто попросить с собой парочку-тройку… для последующего сопровождения груза – ядер, пуль, пороха. Сейчас ничего этого не давать – мол, и у самих только-только – пусть морем везут из Троицкого острога. Да-да, именно так и сделать… Пусть везут… в обмен на золото.

– Понял тебя, атамане, – задумчиво покивал Матвей Серьга. – Сказал – будет тебе злато – не унесешь. А казаков… вот Силантия с тобой отправлю, да еще племянник его, Кудеяр Ручеек, пойдет. Мы же здесь, как и прежде, острог да власть нашу русскую крепить буем! Да слово Божье язычникам диким нести… верно, отче Амвросий?

По окончанию пира, тех, кто еще не упился вусмерть, а хоть как-то держался, уводили в покои юные красавицы-девы с сияющим очами. Вот и атамана так же увели – и он от угощенья такого не отказался, правда, вскоре уснул.

А вот Митаюки не спала, да и мужу своему спать не давала – нет, с любовными ласками почти что не приставала, все больше расспрашивала, уточняла.

– Значит, Силантия дать решил, любый? Это верно… Человек он надежный, не подведет. Зелье пороховое да прочий огневой припас нужны нам очень, хорошо будет, ежели дадут.

– Дадут, никуда не денутся! Да и струг под припасы атаман обещал… струг тоже не помешает. У самих-то у них ныне корабль аглицкий – у впаденья в море Ямтанга стоит, большой, форсистый! На нем они и поплывут все – говорят, по морю корабль тот ходит очень уж быстро. И супротив ветра запросто может идти.

– Как это – против ветра? – не поверила ведьмочка.

– А так, – Серьга погладил супругу по волосам. – Зигзагами. Не веришь? Зря! Да я сам суда такие в Нарве видал!

– Ты им золото дать не забудь, – напомнила Митаюки. – А то нехорошо как-то. И дай много, сколько увезти смогут. А мы себе еще наберем, за этим не станет.

Золото в стране колдунов не сильно ценилось – металл как металл, и проходившие посвящение юноши добывали его в избытке – иное дело сверкающе-голубой нефрит, камень, который не раскалывается, редкий, иное дело – меха: соболя, песцы, куницы, бобры, даже белки – их в далеких холодных землях добывать надо, потому и ценны.

– Золота дадим, а как же, – усмехнулся Матвей. – У Зеленого переката их струг стоит, весь и набьем, там же, рядом, на островке одном, у нас и золотишко прикопано… ну, ты знаешь.

– Знаю, конечно. И вот еще, милый, надо бы подарок хороший атаману нашему подарить. Достойный подарок, такой, чтоб больше ни у кого не было, чтоб всегда сей великий вождь нас с тобой добром помнил.

Казак улыбнулся:

– А это ты добре придумала, люба! Только вот что подарить-то?

– А я в закромах посмотрю, ага. Прямо вот сейчас и сбегаю…

Митаюки спрыгнула с ложа… да не тут-то было!

– Нет уж, милая, сейчас ты никуда не пойдешь.

Матвей Серьга с усмешкой схватил супруг в охапку, да, бросив на ложе, сорвал одежду, принялся ласкать, целовать…

Митаюки-нэ не сопротивлялась – знала, что бесполезно, еще бы – такой-то варнак навалился! Пискнула что-то, да покорно отозвалась на ласки, как и положено доброй жене… Кстати, не так уж и плохо было… Очень даже хорошо!

Но дело-то нужно было делать! Кому еще, как не ей?

Подарок Митаюки сыскала быстро – давно уж для себя, любимой, отложен был, да вот сейчас-то ничего стало не жаль. Оправленный в золото нефритовый круг размером в две человеческие головы с золотым же изображением ужасного, плотоядно раскрывшего усеянную зубами пасть двунога, сделанный настолько искусно, что виден был каждый клык, каждый коготь, а сердоликовые глаза этак злобно сверкали. Или это просто отражалось горевшее в светильнике пламя?

Сей древний амулет – столь изысканные вещи делали только в старину! – еще не так давно принадлежал верховному жрецу одного из племен тотемников-«двуногов», что проживали в верховьях Ямтанга и были безжалостно покорены казаками. Главное святилище было разрушено и сожжено, а на его месте возвели часовню, вот амулет и утратил всю свою силу, превратившись в простую безделушку. А жаль, хороший был амулет, много чего мог и прозывался – «Сердце дракона». Но это когда… А ныне, увы…

Хотя, конечно, древние чары все еще дремали в нем, нужно было их разбудить… чем и занялась сейчас Митаюки.

Как выглядит древний танец «двуногов», она знала по рассказам бывших племенных колдунов, ныне, в большинстве своем, обратившихся в жрецов могучего божества белых. Запомнила хитрая ведьмочка и заклинание, так, на всякий случай, авось, пригодится… Вот и пригодилось! Как раз такой случай нынче и выпал, однако следовало спешить.

Поплотней затворив дверь амбара, Митаюки-нэ быстро сбросила с себя всю одежду, наклонилась, левую руку приставила к пояснице – хвост, правую же прижала к груди – передние лапы… наклонила голову, словно бы высматривая добычу, и, ритмично покачиваясь, запела:

– Двуног, двуног, дракон могучий! Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Воспрянь, великий зверь, дракон могучий! Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя…

Здесь юная колдунья, схватив стальной нож – подарок мужа, – сделала себе надрез на предплечье. Не вскрикнула и даже не поморщилась, молча терпела боль, наблюдая, как красные тягучие капли стекают в пасть золотого двунога…

– Пища твоя – кровь! Ешь, дракон, пей! Нет тебя сильней, нет тебя страшней!

Сердоликовые глаза чудовища блеснули…

Ведьма улыбнулась – ну вот, давно бы так!

– Белые варвары обидели тебя, великий двуног. Разрушили храм твой, осквернили плоть твою! Отомсти же им, могучий дракон, убей того, кто примет твое сердце. Твое могучее сердце, дракон! Твое украденное сердце, дракон! Твое опозоренное сердце!

Митаюки протянула ладонь – амулет потеплел, сработало древнее заклятье. Девушка устало уселась на корточки, посидела немного, затем потянулась к одежде… и вдруг услышала – даже, скорей, ощутила – снаружи, за воротами, чье-то дыханье.

Накинув платье, с гневом рванула дверь, вытянув руку:

– Кто здесь? Кто осмелился следить за мной?

– Это я, госпожа моя, – прижав к сердцу сжатый кулак, поклонился молодой воин. – Верный раб твой.

– А, славный Вэсако-няр, – тут же сменив гнев на милость, ведьмочка улыбнулась верному своему телохранителю, совсем еще юному, обязанному ей жизнью и преданному до гробовой доски.

Вэсако-няр…

– Стой здесь, Вэсако-няр! – колдунью вдруг осенила еще она идея. – Стой здесь и жди.

Юная колдунья остро чувствовала оставшегося где-то у соленой воды сильного – очень сильного – колдуна… тот мог почувствовать ее колдовство, ощутить мощь возрожденного «сердца»… Так вот и надо мелким колдовством отвлечь внимание от главного! Или наоборот – как пойдет. Иногда и самое простое заклятье оказывается куда надежнее самых сложных.

Вернувшись обратно в амбар, Митаюки-нэ заново раздула угасший было светильник, и в зеленоватом свете его быстро нашла то, что искала – вырезанный из кожи волчатника круг, несколько серебристых нитей и высушенную ящерицу. Все то, что нужно для изготовления успешного «увода» – амулета, что мог увести кого угодно и неизвестно куда. Не столь уж и хитрое заклятье, так себе, плевое дело, тем более для той, кто только что вернул к жизни древнюю и, казалось, навсегда утратившую всю свою силу вещь – Сердце дракона!

Не слишком и долго отсутствовала Митаюки, вот уже и выглянула из амбара, поманила слугу пальцем, протянула только что изготовленный и заговоренный «увод»:

– Ты сейчас возьмешь самый быстрый челнок, мой верный Вэсако-няр.

– Возьму самый быстрый челнок… – благоговейно повторил юноша.

– Будешь грести и ночь, и день, и лень, и ночь, без остановки – я дам тебе силы, верь.

– И день, и ночь… грести…

– Мимо Зеленого переката, мимо славного Пы-Ямтанга… К большой лодке белых!

– К большой лодке былых!

– Ты увидишь ее, верный мой Вэсако-няр, ты узнаешь ее… проберешься незаметным. И вот это… – дева кивнула на «увод» – спрячешь на носу большой лодки так, чтоб никто никогда не нашел.

– Чтоб никто никогда не нашел!

– Теперь иди, мой славный Вэсако-няр. Иди и поскорей возвращайся! Как же я тут без тебя?

– О, моя госпожа…

– Иди, мой верный слуга. И все исполни, как надо.

Енко Малныче зачерпнул горстью воды из реки и вдруг вздрогнул, увидев, как пошли вокруг волны.

– Ветер понимается, – негромко промолвила стоявшая рядом Сертако-нэ. – Наверное, туман скоро встанет.

– Нет, дело не в ветре, – колдун задумчиво посмотрел на убегающую ленту реки, скрывающуюся за синею дымкой леса. – И не в тумане. Вовсе не в них. О, великие боги! Я чувствую, как кто-то пробудил к жизни одну древнюю вещь… которую вовсе не стоило бы трогать.

Невдалеке, на песчаном пляже, смеялись ребята – Нойко Дрянная Рука и подружившийся с ним бледнокожий мальчишка со смешным именем Дже-ре-ми.

– Сейчас придет Семка – мой друг! – Нойко уселся с разбега в песок и вытянул ноги. – Говорит, будем купаться.

Колдуненок изобразил руками, будто плывет, и тут же, притворно задрожав, обнял себя за плечи – мол, он-то в воду не полезет, не такой уж дурень – холодно же!

– Холодно, говоришь? – презрительно хмыкнул юнга. – Знаешь, в Проливе бывает и похолоднее водица. А с Семкой мы еще наперегонки поплаваем… Ха! Вон он как раз идет, бежит даже.

Войдя в каюту шкипера, Фогерти обвел глазами собравшихся и удовлетворенно кивнул: нынче явились все! Сам хозяин каюты Эндрю Уайт сидел в мягком полукресле, приобретенным еще покойным стариком Бишопом в Антверпене за смешную сумму. На тянувшейся вдоль боковой переборки лавке уместился главный корабельный канонир, толстопузый Дядюшка Дик, а с рядом с ним – Заполошный Лес и остальные матросы. Как говорят русские – тесновато, да не в обиде.

– Пора решаться, друзья мои! – негромко промолвил Джеймс. – Ветер нынче попутный – уйдем, московиты вовек не догонят.

– Не догнать-то не догонят, это понятно, – шкипер опасливо глянул на дверь и зашептал: – Господа, у меня такое впечатление, что нас кто-то подслушивает!

– Успокойтесь, Эндрю, – со смехом прервал его кондотьер. – Здесь никто не понимает английского – забыли?

– Но ведь нас мало! – подал голос Заполошный Лес.

– Для того, чтоб управиться с парусами в хорошую погоду – хватит, а в случае бури будем укрываться в бухтах.

– Бухты еще надо найти…

– Согласен, риск есть. Но вы, Лесли, что же, собираетесь гнить здесь всю жизнь? Вряд ли московиты так легко нас отпустят.

Дядюшка Дик махнул рукой:

– Не отпустят, уж точно. Не верю я им.

– Вот! – одобрительно бросил Фогерти. – И я не верю. А уходить надо сейчас – момент подходящий.

– Но нас же сторожат! Дикари, московиты… Этот звероватый Мик-хей один способен всех нас скрутить в бараний рог. Ужас!

– Мы их всех уберем, – лекарь-палач невозмутимо улыбнулся.

– Уберем? Вы в своем уме, Джеймс? Ведь нас же мало!

– И оружия у нас нет – все заперто.

– Наше оружие – ваши руки… И моя голова.

Кондотьер держался столь уверенно, что заговорщики тут же затихли, в конце концов этот парень знал свое дело неплохо, воевал умением, не числом – может, и сейчас что-нибудь такое придумает?

Фогерти лишь посмеивался, глядя на душевные терзания коллег. Он все уже придумал еще несколько дней назад. Ждал лишь удобного случая и попутного ветра.

– Ну… так что вы предлагаете, Джеймс?

– Для начала мне нужны вы, Лесли. Да-да, именно вы! Оправдаете свое прозвище, наконец. И ждать до ночи не будем, начнем прямо сейчас!

Денек стоял безмятежный, ясный, но вовсе не жаркий, как бывает на Руси-матушке ранней сенью или поздней весной, а часто – и летом. Михейко Ослоп неспешно прохаживался по палубе, в который раз прикидывая, получится ли построить такое же судно в остроге, и в очередной разочарованно качая головой – нет, не выйдет. Даже и пробовать не стоит, вон тут сколько всего!

С берега тянуло ветерком, поднимался вверх сизый дымок – невдалеке, в лесочке варили себе еду Устинья и Маюни. Кстати, они пригашали на обед. Сходить, что ли? Оставить Семку Короеда присматривать тут за всем… Да, а где он, интересно? Что-то на палубе не видать. Дрыхнет, что ли?

Казак подозвал Мюсена-ка, воина славного, но по-русски еще понимавшего с трудом, можно сказать – ни черта не понимавшего.

– Семка, понимаешь? Семка! Не видал его?

– Семка? Он там, там!

К большому удивлению ватажника, дикарь его понял – закивал, показывая рукою на берег.

– А, он туда пошел… Вот ведь унесло же черта.

Михей присмотрелся и вдруг увидал выбежавшего из лесочка человека, орущего и размахивающего руками. Судя по одежке – из аглицких немцев, матрос. Ну да, он и есть… И чего орет? Бежит от кого?

– Помогите! – забежав в воду по колено, заорал матрос. – Там дикари, дикари! Людоеды! Много!

– Людоеды? – разобрав, дернулся Ослоп. – В леске? Черт, там же Устинья, остяк наш… Мюсена! Воинов своих бери! В лодку, живо!

Не прошло и минуты, как все, бывшие на судне, воины сир-тя, подгоняемые Мюсена и Керган-та-«бродягой», оказались в шлюпке.

– Отчаливаем! – запалив пищальный фитиль, приказал Михейко. – Эх, Семка, Семка, где там тебя носит? Ничего, парни! Разберемся с людоедами, выгоним, перебьем – не впервой, чай. Быстрее, быстрее гребите – надо Маюни-друга выручать, Устинью. Быстрей!

Между тем оставшиеся на «Святой Анне» матросы проворно бросились на ванты. Громыхая, потянулась вниз воды якорная цепь, встал к румпелю шкипер. Довольно кивнув, поднялся на корму Фогерти, вытирая окровавленный нож, беспечно оставленный на камбузе новыми хозяевами судна. Кондотьер просто убрал оставшихся дикарей – ничего личного. Ловя распущенными парусами ветер, корабль величаво повернул и вышел в открытое море. Поднимая пенные брызги, ударила в бушприт свежая морская волна.

– Ну, вот теперь – то, что надо, – опираясь на балюстраду, довольно промолвил кондотьер. – А, Эндрю? Смелей, шкипер, смелей! Выше носы, бродяги! Нас ждет мама-Англия. Золота хватит, слоновой кости тоже. Все портовые шлюхи Плимута, все его притоны – нынче для нас!

Размазывая по лицу сопли и слезы, бегал по берегу забытый юнга Джереми Смит – его родное судно, его соотечественники, на всех парусах уходили прочь, бросив мальчишку на произвол судьбы. Сволочи. Подлые христопродавцы! Гады-ы-ы!!!

И столь же громко ругался бугаинушко Михейко, запоздало выпалив в воздух и грозя уплывающему судну огромным своим кулаком. Ведь умным считался, и все же… Позор, позор – что тут скажешь? Англичанишки оказались хитрыми – обманули, обвели вокруг пальца, объегорили, с-суки!

Шипели вдоль бортов брызги. Весело белели паруса. Тянулся узкой полоской далекий берег. Улучив момент, никем не замеченный, нырнул в бурные холодные воды славный Вэсако-няр. Он выполнил свое поручение, все сделал, как велела хозяйка. Как надо.