Елена Родионовна Борская за всю свою жизнь серьезно болела только однажды – подцепив «корону» во время поездки в Италию, и не сразу даже поверила, что это происходит с ней. Только когда стало уже совсем худо, испугалась и вызвала «скорую». Предусмотрительно оставив дверь в квартиру открытой, она улеглась на диван в гостиной, вход в которую был прямо из прихожей.

«Успеют приехать, значит, рано мне… Не успеют, хотя бы труп обнаружат сразу, не буду тут… разлагаться в одиночестве!» – подумала она: температура около сорока градусов держалась почти сутки, дышать становилось все труднее.

Сознание все же покинуло ее до приезда врачей, а очнулась она только в больнице. И первое, о чем подумала – не на Земле она уже, а в лучшем случае на другой планете: над ней склонилась голова в скафандре, лица за стеклом не разобрать, и черт его знает, что там внутри – человек или гуманоид. Она вновь (милостью Божьей, не иначе) отключилась.

Второе пробуждение стало более осознанным, зрение более четким, а кроме этого она услышала человеческую речь.

«Ну, слава богу, эту вытащили», – глухо произнес мужской голос.

Осенние простуды с легким насморком и покрасневшим горлом, которые без подпитки лекарственными препаратами проходили сами собой, несколько приступов несварения желудка и недомогания от усталости она за болезни не считала. Ни сердце, ни другие внутренние органы не беспокоили, живя в своем ритме в ее стареющем организме.

Елена Родионовна стойко перенесла похороны мужа, произнеся над могилой лишь одну фразу: «Отмучился, бедолага, спасибо, Господи», чем заслужила осуждающие взгляды двух завучей гимназии, которые явились на церемонию прощания поддержать ее в горе. Она видела, что дочь с ней солидарна, ее это не то чтобы порадовало, но успокоило – вдруг да пожелала бы Юля пышных похорон для отца, что в планы самой Елены не входило. Она не заказывала поминок, более того, считала их чуть не «плясками на костях», особенно когда после выпитых стопок поминальной водки присутствующие забывали про повод, собравший их за одним столом.

Философски рассуждая, что, мол, все там будем, Елена Родионовна здоровье свое не берегла, более того, намеренно его подрывала: для стороннего наблюдателя это выглядело ужасающе – от привычки выкуривать полторы-две пачки сигарет в день она отказываться не собиралась.

Можно сказать, Елена Родионовна не боялась ничего и никого, не имела фобий, не признавала существование кумиров, не была ничьей фанаткой ни в какой области. Считая себя психически здоровой и так же здраво мыслящей, ни в грош не ставила психологов и педагогов, опирающихся в работе только на теорию.

«К каждому ребенку можно найти подход! Одинаковых характеров не бывает, так что – ищите ключики к сердцам ваших подопечных, товарищи!» – убеждала она каждого, кто жаловался на неуправляемого ученика.

Она никогда не испытывала страха что-то или кого-то потерять. Но сейчас, глядя на побледневшую Киру, Елена Родионовна вдруг испугалась: лишиться вновь обретенной подруги она готова не была.

Что мешало ей сделать первый шаг к примирению? Тем более что в той дурацкой ссоре виновата была она сама! Какой-то ерундовый спор развел их с Кирой на двадцать с лишним лет. Сейчас Елена Родионовна понимала, что ушла с головой в работу с одной целью – занять мысли, чтобы не осталось времени на копания в себе и в их с Кирой общем прошлом.

Именно со дня свадьбы дочери в ее жизни вдруг случился сбой – и все пошло наперекосяк. Во-первых, Елена Родионовна прекрасно видела, что Казаринов не любит Юльку, что дочь счастливой не назвать даже с натяжкой. Во-вторых, стала винить в этом своего мужа – это же он шантажом заставил Алика жениться. Кому стало лучше?

Некое спокойствие на душе настало после рождения внука Матвея.

Елена Родионовна вздохнула с облегчением, немного портил настроение муж – ей приходилось делить жилую площадь не только с семьей дочери, но и с больным алкоголиком – узнав о смертельном диагнозе, Игорь совсем слетел с катушек. Она возвращалась из гимназии, где тогда работала завучем, очень поздно, съедала приготовленный им незатейливый ужин (сам Игорь уже спал под звуки работающего телевизора), просматривала почту и ложилась в кровать. Вот тогда ее накрывала тоска по Кире – другими подругами, даже приятельницами, Елена Родионовна так и не обзавелась. А желание поделиться наболевшим с годами становилось все острее. Она не единожды открывала телефонный справочник, чтобы набрать номер бывшей подруги, но, пытаясь отрепетировать то, что скажет, в конце концов понимала, что все не то! По-дурацки выходило, словно они с Кирой школьницы. Дурой в ее глазах выглядеть не хотелось, разговор откладывался на неопределенный срок.

Тем временем в семье дочери все как-то наладилось. Казаринов оказался трепетным, любящим отцом. Юлька светилась радостью материнства. Но любви к жене (если это была любовь, а не просто благодарность за сына) Алику хватило ненадолго. Дома он с удовольствием возился с малышом, но с Юлькой перекидывался едва ли парой фраз. Ровным, без эмоций голосом, не глядя на жену, Казаринов отвечал на ее вопросы и вновь возвращался к ребенку. Дочь снова поникла и стала походить на собственную тень.

Елену Родионовну тогда раздирали противоречивые желания – выгнать зятя или же вмешаться и поговорить. Она понимала, что дочь внешность имела самую заурядную, она еще в школе, особенно на фоне Полины Радовой, выглядела блекло. Кроме того, умом Юля обладала житейским, но масштаб ее знаний ограничивался кухонными рецептами и умением считать деньги. Вот тут она была жадновата, по мнению матери, даже скупа, и все норовила выгадать, где что купить подешевле. У Елены Родионовны, которая на полках магазина выбирала то, что нравится (ну переплатит сегодня немного за кусок сыра, зато завтра обойдется без сладкого), такая бережливость дочери вызывала недоумение: в детстве Юля отказа не знала ни в чем, получая порой дорогие вещи с помощью хитрости, шантажа или затяжной истерики.

В общем, дочь, как признавала трезво мать, и в юности на рынке невест шла в конце списка. А останься она сейчас с двумя детьми одна, шанс устроить женскую судьбу будет минимальным. Решила Елена Родионовна с разборками повременить. Да и новая, директорская, должность много времени и сил отнимала, свои проблемы… Пока занималась делами гимназии, да мужа хоронила, да привыкала к новой жизни без него, Юлька забеременела вторым ребенком. «Что уж теперь, если сексом занимаются, значит, не все так плохо», – с облегчением подумала тогда Елена Родионовна.

Родилась Вероника, в Москве умер престарелый дед Алика, и Казариновы всем семейством уехали жить в московскую квартиру, оставленную стариком в наследство единственному внуку. Елена Родионовна осталась одна.

Сегодня, услышав в трубке голос подруги, она рванула к ней, забыв, что обещала внукам на завтрак (или, судя по часам, уже на обед?) нажарить оладьи. Наспех нацарапав записку, мол, каюсь, детки, не успела, Елена Родионовна спустилась во двор к припаркованному у подъезда старому БМВ мужа. Уже через десять минут она была в знакомом с детства дворе…

Она смотрела на Киру – та лежала на диване в бывшей гостиной. Наверняка по возвращению из Франции эту самую просторную комнату заняла Полина, оставив свою бывшую детскую Соланж.

Елена Родионовна огляделась – вся мебель переставлена со своих мест. На окне новые шторы, раздвижной стол задвинут в угол, на нем стопки журналов, папки с документами, карандашница и ноутбук. Но все же первое, что бросилось ей в глаза – Полина убрала с книжных полок все, что посчитала лишним.

Елена Родионовна помнила, как Кира в седьмом классе вдруг начала собирать всякие мелкие вещицы, неважно что, лишь бы размер был в высоту не более пяти сантиметров. Началась коллекция с подаренной ей на Восьмое марта одноклассником фигурки собачки неопределенной породы. Она поставила ее рядом с книгами. Потом к ней присоединились мельхиоровое сердечко на подставке, нэцке из слоновой кости, пейзаж в крохотной рамочке. Елена тогда в своем доме собрала все, что можно было, помогала бабушка, неожиданно увлекшись самой необычностью идеи – в основном все их с Кирой ровесники коллекционировали либо марки, либо открытки или значки.

В тот день она принесла подруге целый пакет мелочей…

Осмотревшись, Елена Родионовна присела на стул рядом с диваном и долгим взглядом посмотрела на Киру. Глаза закрыты, дыхание ровное, было похоже на глубокий сон. Но подрагивающие веки выдавали легкое забытье.

Елена Родионовна поправила плед и тихонько позвала:

– Кира, спишь?

– Нет, Ленок, прости, что напугала.

– Что это было? Какой диагноз?

– Неважно. Будь добра, сходи в спальню Соланж, проверь – спит еще?

– Хорошо.

«Неважно ей! Все равно узнаю!» – подумала Елена Родионовна, поднимаясь со стула.

Она, не церемонясь, толкнула дверь комнаты и остановилась на пороге. Аккуратно сложенный пушистый плед, на нем – подушка. Черная сумочка на молнии небрежно закинута на книжную полку, на спинке стула – куртка-ветровка от спортивного костюма. На письменном столе беспорядок, среди которого на сложенном вдвое тетрадном листе лежит связка ключей.

Елена Родионовна развернула листок.

– Бабушка, прости, уехала к отцу, – зачитала она вслух.

«Вот дуреха!» – с досадой подумала Елена и повернулась лицом к выходу.

– Что там, Ленок? Дай сюда записку! – требовательно попросила Кира.

– Сбежала твоя внучка. На, читай.

Она ожидала второго приступа, невольно косясь на карман домашнего платья подруги – положила ли та обратно свои пилюли. Если что…

Елена Родионовна наблюдала, как Кира совершенно спокойно набирает номер на мобильном снова и снова. И отчетливо слышала, как в ответ звучит голос, монотонно сообщающий, что абонент не доступен для связи.

– Кира, остановись. Прими факт – Соланж уехала.

– Да приняла я, Лена! Только куда она взяла билет?! В Париж? В Москву? Она же не знает, что отца нет в живых!

– Билет, говоришь… Ну, это мы сейчас выясним, – Елена Родионовна открыла список контактов на мобильном. – Зять Алик… ага, вызов пошел… Александр, день добрый… С твоими детьми все в порядке, не волнуйся. Пропала внучка моей подруги, ей семнадцать. Соланж Лафар. Да-да, его дочь. Дело в том, что она в записке указала, что направляется к отцу. То, что он мертв, еще не знает. Выясни, куда девчонка купила билет – возможно, в Париж? Полине сообщи, ты же дело мужа ведешь? Хорошо, спасибо. Пока.

– Что он сказал?

– Найдет он ее, не сомневайся. И успокойся. От того, что ты переживаешь, ничего не изменится. Давай по кофейку, и я – домой. Смотрю, ты ожила?

– Нормально все, Ленок. Иди. Позвони, когда что-то узнаешь, – ответила Кира. А в ее голосе явно звучало нетерпение.

– Ладно, как скажешь, – Елена Родионовна бросила на нее удивленный взгляд и направилась к выходу. О своем желании выпить кофе Елена Родионовна решила не напоминать.

«Не все ты мне рассказала о любимом зяте, подруга. Знаешь или догадываешься, кто мог его убить. Но по какой-то причине делиться информацией ни с кем не собираешься», – подумала она.

* * *

Казаринов с преступлениями в отелях сталкивался дважды, впервые еще в родном городе жены, к которому так и не привык. Он, москвич, не мог понять, почему кассир в супермаркете с кислой миной, словно нехотя, пробивает товар и никто в очереди не ропщет. Почему «скорая» едет до соседнего квартала целый час при отсутствии пробок. Удивлялся медлительности и нерасторопности оперов отдела, где работал, здоровым мужикам на лавке у подъезда в разгар рабочего дня, переполненным мусорным контейнерам, тротуарам в окурках и хилым деревцам вдоль дороги, которые никто не поливал.

«У города нет хозяина», – пыталась оправдать местные власти теща. А он мечтал вернуться в Москву. Но Юля наотрез отказывалась жить с его родителями, а снимать квартиру на зарплату следователя было бы нереально.

То первое убийство в гостинице «Спутник» он раскрыл в одиночку – ждать, пока посланный им оперативник выполнит задание, смысла не было: когда парень выходил из кабинета, договаривался на встречу со своей девушкой. Саша сам отправился по адресу. И очень вовремя – потенциальный убийца на его глазах грузил чемодан в багажник автомобиля, намереваясь скрыться.

Он тогда получил повышение, неожиданно быстро сменил стол в общей комнате на отдельный кабинет и почти смирился и с городом, и с необходимостью жить в одной квартире с властной тещей и сильно пьющим больным тестем. А когда Юля родила Матвея, жизнь стала казаться если не сказкой, то вполне приемлемым существованием.

«Все так живут», – малодушно решил для себя он.

Казаринов нашел себя в отцовстве, но никак не мог заставить себя полюбить жену. У них все хорошо было в постели, секс давал физическое удовлетворение, но ему постоянно чего-то не хватало. И он не сразу понял, чего именно: он хотел быть первым, но так получалось, что инициатива всегда исходила от жены. Он подчинялся, в процессе становилось уже не важно, кто кого завел, наслаждение получали оба. Но маленький червячок сомнений все же ковырялся в его подсознании – природой заложено, что завоевателем должен быть мужчина. А он… Он жену не любил…

И терпеть не мог тещу! Которая и смотрела на него косо, и то и дело начинала «важный разговор», который заканчивался его молчанием и ее поджатыми в недовольстве губами.

Саша со временем все же привык и к теще, и к городу, и к неторопливо текущей службе. Но как только умер дед, оставив ему квартиру, сразу же поставил вопрос о переезде в столицу.

Юлия согласилась неожиданно легко, видимо, матушка своими наставлениями достала и ее…

Работы в Следственном управлении, куда его приняли на службу, было столько, что первое время он приходил домой около полуночи. Саша не высыпался, перекусывал кое-как на бегу, но тот драйв, который получал, держал его в постоянном тонусе. Дома был крепкий тыл, дети радовали, он выкраивал для них час-другой в редкие выходные, для жены оставляя ночь. Со временем их интимные игры становились все короче, в конце концов превратившись в дежурный секс. И он сорвался…

Тогда, с Аделиной, была лишь интрижка, которая дала ему почувствовать мужскую власть. Он упивался покорностью женщины, полным ее подчинением ему, но с его стороны то была игра. Отношениями он не дорожил, легко перенес исчезновение любовницы и даже не попытался ее искать, легко поверив, что та уехала на родину. Напротив, он кинулся возвращать уехавшую от него жену.

То, что с ним произошло, когда он увидел Полину, он расценил как помешательство. Подумал сначала – наверное, временное. В конце концов, он сорокалетний мужик, а не подросток. Подумал так и тут же понял – а вот она, первая в его жизни любовь. Не было еще, даже в одноклассниц не влюблялся. И вот тебе, в сорок с лишним настигло. На миг стало стыдно – что за напасть! Справится! К тому же женщина какая-то… мутная: выкручивается, не договаривает. Возможно, и врет! Да что там: возможно, это она убила мужа.

Казаринов себя накручивал, злил, но стоило вспомнить Полину той, какую увидел в первые секунды, отпускало. Не могла она, нет. И он это докажет. Иначе никак.

Он ехал домой, в голове прокручивая варианты своего поведения с гостьей. Под взглядом жены, уже догадавшейся, что не просто профессиональный интерес у него к Полине Лафар. Придется с подругой жены держать дистанцию, холодно кивнув при встрече. За ужином поддерживать разговор из вежливости, обходя тему убийства. После нужно будет поторопиться уйти – мол, сплетничайте, девочки, мешать не буду. И в спальне, развалившись на кровати, включить телевизор и попытаться не думать о той, о ком не думать уже не может.

Саша припарковался рядом с машиной жены и вновь отметил разбитую фару.

«Не забыть спросить, где угораздило», – подумал он.

– Привет, чем занимаетесь? – он легко коснулся губами щеки Юли.

– Ужинать будешь? – не ответила на его вопрос жена.

– Конечно. А что у нас?

– Плов. Казаринов, с каких пор тебя интересует меню ужина? – усмехнулась Юля.

– Да я просто так спросил.

– Ну да… Мой руки, присоединяйся.

И сразу все пошло не так – равнодушно кивнула, увидев его, Полина. Он же вежливо произнес: «Добрый вечер». При этом задержав взгляд на ее лице – ну, не смог сразу отвернуться! Горка плова в ее тарелке была почти не тронута, он же набросился на еду, словно не ел несколько дней. Женщины молчали, так что вежливо поддерживать беседу не пришлось. После плова ему захотелось чаю, к нему в холодильнике оказался торт (купила его Полина), быстро смыться в спальню не удалось. Он мог бы, с куском сладкого и своей пол-литровой кружкой, но Юля таскать еду по комнатам не разрешала, панически боясь, что заведутся тараканы. Казаринов давился сухим бисквитом, предварительно сняв с куска кремовые розочки: он терпеть не мог масляный крем.

Пока ужинал, не услышал от женщин ни слова. И в этой тишине раздался звонок его мобильного.

Казаринов вышел в коридор, уверенный, что звонит Трушин, но к его удивлению это была теща.

Коротко переговорив с ней, он вернулся к подругам.

– Полина, твоя дочь решила отправиться к отцу, – выпалил он, тут же с ужасом поняв, как двусмысленно прозвучали его слова.