Фигура Ивана IV, казалось бы, должна была остаться лишь в списке идеальных государей. Тем более что взгляд самого царя на свое правление, на осуществление власти и необходимость «грозы» должны быть довлеющими на всем пространстве русской политической традиции. Однако это не так. Правление Ивана IV рассматривается учеными очень тщательно в том числе и потому, что им доступны разные подходы к трактовке его царской власти. И если представить, что христианский царь, претендующий на идеальность, может оказаться неправ, то образ Ивана IV оказывается очень кстати.
Все дело в том, что на рубеже XV–XVI веков в России начинает формироваться новая модель отношения к государю-христианину, который ставит себя вне закона и оказывается предателем веры. Он отступает от основных принципов христианской морали, следуя собственному толкованию идеального правления. Такому государю в силу нарушений им заповедей и догматических заблуждений подчиняться нельзя. Не только можно, но и нужно указывать такому правителю его ошибки, осуждая его грехи и преступления. Практика показывает, что вступать в дискуссию с царями может быть опасно для жизни. Однако первым «разделил» государей на несколько типов вовсе не Андрей Курбский, как можно подумать. Это сделал преподобный Иосиф Волоцкий в своем богословском сочинении «Просветитель».
Основные опасения преподобного Иосифа во время борьбы с новгородско-московскими еретиками были связаны с возможностью перехода светской власти на их сторону. Отсюда и появляются в «Просветителе» образы как идеальных государей, так и их антиподов, осуществляющих два вида «мучительства»: «телесное» и «душевное».
Первый тип – самый безобидный. Ведь логика Иосифа опирается на важность сохранения веры, в то время как физические страдания лишь учат человека служить Богу. Если он смиряется перед мучителем, то его душа остается в лоне веры, а потому будет вознаграждена в посмертии.
Другое дело – мучительство «душевное». Оно наносит вред и государю, и его «рабу» – подданному. Более того, если последний смиряется с тиранией богоотступника, то становится соучастником преступления и тем самым обречен на посмертное наказание вместе с хозяином. Определить такого тирана довольно просто. Государь, пути которого «темни суть», потворствует собственным порокам и страстям, позволяя «сребролюбию», гневу, «лукавству», гордости, ярости, неверию и хуле взять над собой верх. Такой государь – «не Божии слуга, но диавол, и не царь, но мучитель». Отсюда и вывод: такой государь, даже будь он царем, не является таковым по-настоящему. Ведь Бог не поставил бы такого правителя держать ответ за судьбы его подданных.
А что остается делать слугам и подданным такого государя? Ну, если слушать Иосифа Волоцкого, то заниматься мученичеством вплоть до самоотречения и готовности отдать жизнь за правду. Да, жизнь слуги может быть попрана нечестивыми деяниями тирана. Однако подвиг этот будет засчитан, а потому чистый душой подданный отправится в Царство Небесное.
Схожие с концепцией Иосифа опасения высказывали в XVI веке и другие книжники. Что будет с православной державой, если ее правитель перестанет действовать, как полагается истинному христианину? Какая судьба ждет такого государя, и что ждет его подданных, которые будут вынуждены наблюдать «поганца» на престоле своей страны?
Такие сомнения в среде русских интеллектуалов появились не просто так. Однако вины Московских государей в этом нет. Никто не приписывает Василию III или Ивану IV в первые годы его правления отступление от христианской веры. Страхи философов были связаны с тем, что в мире на начало XVI столетия не осталось независимых православных государств. Византийская империя пала еще в середине предыдущего века, походы турок османов поставили в подчинение правителей Болгарии и Сербии. Истинная вера – православие – осталась лишь в России. А потому на ее государей умами разных уважаемых мыслителей возлагалась огромная ответственность. Им нужно было сохранить последнее «православное царство» в целости и сохранности вплоть до Страшного Суда. А это дело непростое. Поэтому то тут, то там начинают появляться в России различные «поучения», в которых авторы высказывают свои рекомендации правителям: чего или кого бояться, на что опираться в своем христианском правлении, и чем руководствоваться при управлении последней страной в мире, сохранившей чистоту веры.
Так, Максим Грек, писатель и богослов первой половины XVI века, близкий к нестяжателям, писал, что мир находится под угрозой крушения веры. Наглядный пример тому – падение Константинополя. Гибель тысячелетней империи воспринималась на Руси в XVI столетии в духе традиционного учения о «казнях Божиих». Турецкий султан становится воплощением деспота-мучителя, наделенного дьявольской властью за грехи людей. При этом сам приход такого тирана не должен смущать умы и сердца правоверных христиан. И пусть такой нечестивец «неисследованными и непостижимыми Божиими судьбами» обретает господство, но считать его по этой причине благочестивым – величайшее заблуждение. А потому владычество султана есть попущенное мучительство, во всех отношениях «доброненавистное и богомерзкое».
Московский государь в текстах Максима Грека предстает, конечно же, совсем другим. Он благочестив, христолюбив, а все победы даются ему в награду за долготерпение и праведность. Однако расслабляться нельзя! Пример Византии дает понять, что под личиной внешнего благочестия могут скрываться внутренняя неправда, несправедливость и множественные грехи. Пускай у державы есть вера, однако без «правды» – честного поддержания этой веры – ни одно государство не устоит. При этом, глядя на Россию, Максим Грек пишет, что такой вариант развития событий возможен и у нас. А потому новому государю Московскому – царю Ивану Васильевичу – стоит быть внимательней. Не допускать порушения «правды» и следить за тем, чтобы вера в его стране была не показной, но истинной.
Однако не только духовные лица пишут свои поучения и рекомендации. В первой половине XVI века этим начинают заниматься еще и миряне. Боярин Федор Карпов и служилый человек Иван Пересветов пишут о «правде», «милости» и «вере», которые надо блюсти в реалиях идеального государства. Последний как мы уже узнали в 1549 году представляет Ивану IV собственный вариант «Сказания о взятии Царьграда турками». Сочинение назидательное и даже политическое – с претензией на изменение властвующей структуры в Российском государстве.
Акцент в произведении сделан именно на расколе между верой и правдой. При этом Максим Грек на фоне Пересветова смотрится изрядным оптимистом. По мнению последнего даже в России нет идеала, а потому угроза порушения царства очень даже реальна. Власть иноверного монарха в сочинениях Ивана Пересветова, конечно же, безбожна. Однако виновны в ее утверждении правители, допустившие порушение «мудрости» и закона. Если же прямо указывать пальцем, то виноваты в гибели Византийской империи неправедные «вельможи», что рассеяли и «мудрость царскую», и военную силу страны. А потому благочестивый государь должен соединить веру и правду и, слушая благих советников, править милостиво и справедливо. И именно тема благих советников станет для правления Ивана IV очень актуальна, особенно когда в России случится опричнина и самому царю будут предъявлять претензии, говоря о порушении им правды и следовании дурному совету.
Довольно ярко эта тема воплотилась в житии митрополита Филиппа, в миру – Федора Колычева. Этот иерарх был причислен к лику святых как жертва православного царя, когда-то признанного в качестве поборника благочестия всеми восточными патриархами. Филиппа никто не заставлял отрекаться от веры, однако его подвиг – противостояние Ивану IV в ходе опричнины – воспринимается и представляется как борьба за ту самую «правду».
В 1568 году Филипп во время церковной службы отказался благословить царя, потребовав отмены опричнины. Состоялся публичный спор, который обернулся низложением святителя. Митрополита держали в темнице, осмеивали, с позором возили в телеге по Москве, а затем сослали в Тверской Отрой монастырь. Там опальный митрополит вскоре погиб, возможно от руки Малюты Скуратова.
Вина Ивана Васильевича, если внимательно читать «Житие митрополита Филиппа», оказывается в попустительстве «лукавым советникам», которые влияют на думы царя, опутывая его непроверенными слухами, вводя в заблуждение лжесвидетельствами и доносами. Такое восприятие царского поведения не единично и даже в местных памятниках летописания нет-нет, да появятся злые «ушники» или немецкие «фискалы», науськивающие царя творить беззаконие. Сама же опричнина, расколовшая царство, представлена в житии как следствие происков дьявола. А потому в этой неразберихе уже не понять, где правые, а где виноватые: «От того опришенства воста велие возмущение во всемъ мире, и кровопролитие, и судъ неправеденъ».
Но даже так в «Житии митрополита Филиппа» конец оказывается скорее позитивным. Подвиг Филиппа имеет смысл. А потому сам царь в конце концов признает свои ошибки, превращаясь к концу текста из деспота в орудие справедливого возмездия, сурово наказывая клеветников и преследователей митрополита.
А вот где хороший конец не предусмотрен, так это в сочинениях князя Андрея Курбского. Один из ближайших сторонников князя, входивший в круг Избранной Рады, в 1564 году бежит на территорию Польско-Литовского государства, опасаясь опалы и ссылок со стороны царя. С ним у Ивана IV завязывается переписка, из которой историки уже не одно десятилетие считывают политические смыслы и противоречия эпохи. Позиция опального князя идет вразрез с представлениями царя о том, как нужно управлять страной, следуя идеалу государя. А потому сам Иван IV в видении Андрея Курбского представляется тираном и деспотом, поправшим не только «правду», но также закон и христианские заповеди. Но обо всем по порядку.
Главным критерием деятельности человека, по мнению Курбского, является разум. Это следствие особой любви Андрея Михайловича к чтению гуманистов, которая удачно легла на неплохую образовательную базу опального князя. Разум человека, как он пишет, может соответствовать голосу совести как воплощению велений Божьих. А потому совет благочестивого человека приобретает особую ценность, в то время как идеальному правителю приходится постоянно быть под наблюдением этих самых благочестивых советников. Его мысли, частная жизнь, принятие царем любых решений, в том числе не касающихся государственных дел, выбор друзей – все это должно быть под контролем советников прежде всего, царского духовника или авторитетного старца. Свои мысли Курбский наглядно иллюстрирует, припоминая что в «Истории о князе Московском», что в посланиях разные сюжеты как из библейской и римской истории, так и из биографии Ивана IV. Самой острой шпилькой тут будет осуждение столь любимого русской традицией императора Константина Великого императора Константина Великого за убийство своих детей и не только..
Так, основываясь на чуде, вошедшем в одну из редакций жития Николая Мирликийского, Курбский вспоминает трех послов, что были приговорены к смерти Константином. Являясь во сне императору, святитель Николай требует, чтобы невинные страдальцы были освобождены. Однако показателен сам факт: Константин готов совершить великое зло, хотя давно уже обратился к вере. И к преступлению против Божьих заповедей его подстрекали «ласкатели прескверные». А будь на их месте добрые советники, такого бы не произошло.
То же самое и с Иваном Васильевичем. Личные взгляды царя на осуществление власти, принятие пастырских обязанностей и посредничество в деле спасения «христианского рода» становятся в глазах Андрей Курбского нарушением «правды». Это заблуждения, ведущие к «самодержавству» и тирании. Царю подобает не делать то, что он считает правильным, но полагаться на советы мудрецов и благочестивых «вельмож», которые могут наставить его на правильную сторону.
Понятное дело, что отбирать себе советников сам царь не может. Да и сами «вельможи» могут оказаться не такими уж и «благими». Однако никаких конкретных советов по решению проблемы Андрей Курбский не дает. Все остается на усмотрение сверхъестественных сил, которые и сами находят советника, и дают ему право вмешаться в ход земных событий. Вот, например, священник Сильвестр и Алексей Адашев – еще одни соратники Ивана IV из числа «Избранной рады», или тот же Максим Грек – очень даже благие. А и любители обустроить опричнину – не очень.
Курбского не очень интересует практический механизм приведения к власти советников. Тем более что его сочинения и послания – это не проекты реформ, а скорее философская полемика об идеальном государе. У князя были лишь представления о том, как определить истинность советников-«синклитов». Ни о каком устроении «правового государства» в реалиях XVI века говорить нельзя. Но и называть его «реакционером», который ждал восстановления боярских прав и привилегий, тоже нельзя. Идея божественного союза самодержца и советников была скорее мистической и сакральной, нежели реально-практической.
Отказ от подчинения воле добрых советников был для автора «Истории о великом князе Московском» проявлением дьявольской гордыни. Подобно тому как Люцифер требует поклонения себе, так и ничем не ограниченная власть становится богоборческой и антихристианской. Если царь меняет свое окружение и приближает к себе льстецов, то он сразу оказывается в плену у темных сил: «Али не час было образумитися и покаятися ко Богу и отклонити волю естественнаго самовластия по естеству ко своему Сотворителю, искупившему нас…» Это значит, что если Иван послушает мудрых наставников, то естественным результатом этого и будет свобода от греха. С добрыми советниками царь могуч и непобедим, чист и светел, с «ласкателями» – лют и бесчеловечен, слаб и бесславен.
Единственным средством воздействия на преступного царя оказывается внушаемое чувство страха. Донести это чувство до заблудшего царя можно посредством спасительной проповеди, суля тирану адские муки и прочие неприятности. Да, это небольшое лукавство. Но это как раз то самое «необходимое зло» ради исцеления большего греха. По сути, царское окружение может состоять только из тех, кто верен заповедям Божьим и достигает действительной святости. Без них невозможно быть избранным среди избранных и преподобным среди преподобных.
Отвергающий благих советников становится сообщником темных сил. В этом смысле Иван IV, по мнению Курбского, идет по пути отрицания божественной благодати, превращаясь в нового христианского губителя и пособника Антихриста: «…сам дьявол, рыскающе и як лев, ярящийся прелютейше на народ християнский».
Отсюда в какой-то мере вытекает еще одна модель двух тиранов, которая отчасти вторит идеям Иосифа Волоцкого. Это концепция историософской катастрофы – учение о двух драконах, «внешнем» и «внутреннем». «Внешний дракон» – это гонитель христиан, языческий царь, подобный безумному Нерону. Его деяния опасны, однако не разрушают основ христианской жизни. Сам того не желая, «внешний дракон» лишь делает правоверных крепче в своей вере. А вот «дракон внутренний» гораздо опаснее. Он выступает под личиной христианского государя и тайно изнутри разрушает православную державу, осуществляя подмену истинной веры языческим культом. Такой «дракон» сохраняет видимость единства между царем и правоверными подданными. Однако истинная его цель – превратить богоизбранное царство в огромную вотчину Антихриста. Именно таким и является Иван IV – отступником, скрытым сатанистом и поругателем веры, скрывающим свои намерения под маской заботы и охранения державы. И когда Курбский обращается к описаниям опричных пиров, самих опричников и их воинства, образ прислужников Дьявола тут проявляется ярче всего. Опричнина становится воплощением угрозы «внутреннего дракона» – высшей формы государя-тирана.
В большинстве своих изысканий Андрей Курбский предстает полнейшим пессимистом. Он искренне верит в миссию России как последнего христианского царства по сохранению веры. Однако деяниями деспота – Ивана IV – все хорошее оказывается порушено, и оправданием бессмысленной жестокости и религиозного отступничества может стать лишь очистительная жертва. Единственное, что может сделать истинный христианин в таких условиях, – это пострадать, протестуя против злодеяний тирана. Тогда появится хоть какой-то шанс на искупление. Другое дело, что сам Андрей Курбский страдать физически за грехи Ивана IV не пожелал, оставив это митрополиту Филиппу и иным пострадавшим от опричнины. Да и сам царь в конечном счете раскаялся, составил «Синодики опальных» и осознал свершенные беззакония. А потому Божье царство Россию не покинуло. Во всяком случае, так кажется со стороны.