Несмотря на отдельные проявления «самовластия» и «мучительства», русские князья обычно вели себя достаточно культурно и приятно, чтобы не быть удостоенными в летописях особо некрасивой коннотации. Тем более что в житийных памятниках и летописных произведениях роль «мучителей» уже с XIII века принимают на себя правители Улуса Джучи – ордынские ханы. О том, как воспринимался на Руси их титул и их владычество, уже рассказано во второй главе данной книги. Однако образ «мучителей» и мучеников был тесно связан с подвигами русских князей по отстаиванию как веры, так и всей земли. В случае с землей все упирается обычно в деяния Дмитрия Донского и Ивана III, образы которых тесно связаны со следованием клятве или же наоборот – ее нарушением соответственно. Однако был в русской истории еще один князь – мученик, павший от руки «поганого царя» – Михаил Черниговский. О его подвиге и поговорим.

К тому моменту, как к концу 1270-х годов формируется основной текст «Сказания об убиении» Михаила Черниговского, древнерусская житийная традиция успела порядочно развиться. Успели появиться новые святые, новые мученики и новые произведения, не повторяющие друг друга из раза в раз. Однако основные элементы мученической идеи остались без изменений:

1) мученик желает пострадать от рук мучителя, из-за чего он не предпринимает действий ради своего спасения;

2) подвиг мученика равнозначен проповеди, так как сам поступок представляется чем-то вроде публичного заявления о намерениях;

3) мученик не выполняет повелений тирана, даже если перед ним представитель власти.

Повесть о смерти в Орде князя Михаила Всеволодовича Черниговского строится именно по этой схеме. А потому «логичные» и «рациональные» вопросы о том, почему князь просто не мог промолчать, почему он вообще поехал на поклон к Батыю и что ему мешало поклониться хану или его идолам, не задаются мученикам вообще.

Все начинается с того, что в 1246 году черниговский князь Михаил Всеволодович был вызван в Орду. Есть мнение, что Батый призвал его наравне с другими князьями для подтверждения выданных ярлыков. Однако существует также интересная версия, связывающая вызов именно Михаила Черниговского с его западной дипломатией. Дело в том, что за год до смерти князя, в 1245 году, во Франции состоялся Первый Лионский собор, на котором выступал один из русских игуменов, посланных по поручению Михаила. Игумен Петр Акерович рассказывал о татарском разорении Руси и мог вести переговоры о заключении союза против Орды. Союза Черниговского княжества с западной коалицией так и не случилось. А сам Михаил был вызван в Орду, где перед входом в шатер Батыя, ему повелели пройти через священный огонь и поклониться языческим идолам. Сам Михаил на это не согласился, ответив: «Я могу поклониться царю вашему, ибо небо вручило ему судьбу государств земных, но христианин не служит ни огню, ни глухим идолам». Последствия этого поступка очевидны. Убийцы растянули Михаилу руки, начав избивать его по сердцу руками, а позже и ногами. А после неизвестный вероотступник из числа бывших христиан отрезал князю Михаилу голову. После чего подобной процедуре подвергся также и верный боярин Михаила – Феодор, с которым тот и отправился к Батыю.

Суть же мученического подвига Михаила заключается в твердости князя перед лицом искушений. Факт поклона идолам, священному огню или хану сам по себе никак не мог сделать князя вероотступником. Однако тут основной посыл вложен в уста духовного отца князя и его спутника – Феодора, который сообщает, что «многие поехавшие исполнили волю поганого, соблазнились славою мира сего – прошли через огонь, и поклонились кусту и идолам, и погубили души свои». Именно это прельщение «славою света сего» и есть главная опасность, которой нужно избегать любому идеальному государю. Ведь за отречением от Христа следуют почести, богатство, слава. Предателям веры невозбранно даруются владения. Многие совершали скверный обряд, чтобы получить желаемое. Однако Михаил равнодушен к почестям и наградам.

Не помогает в подвиге Михаила и его внук – Борис Ростовский, который вместе с приближенными уговаривает черниговского князя подчиниться воле «поганого царя». А потому Михаил, бросая к ногам Бориса и его свиты свой княжеский плащ, произносит: «Приимете славу света сего, ея же вы хощете!»

Не менее интересно и обращение Михаила Всеволодовича к самому Батыю через его посланника: «Тебе, царь, кланяюсь, потому что Бог поручил тебе царствовать на этом свете. А тому, чему велишь поклониться, – не поклонюсь». По сути, отношение Михаила означает, что царь достоин послушания ровно настолько, насколько его полномочия не противоречат велениям Бога. Однако стоит лишь мучителю-тирану начать претендовать на духовное господство, как его притязания должны быть отвергнуты. В поздних редакциях отповедь Михаила встречает даже некое понимание у Батыя, который признает, насколько «велик муж сей». Однако итог остается неизменным: неподчинение «царю» означает смерть. Пусть даже в глазах Михаила его проступок имеет оправдание в связи с отстаиванием оснований христианской веры.

Изрядным дополнением к чертам портрета идеального государя является сам образ правителя в глазах его подданного. Мученик – Михаил – отмечает одну из самых важных особенностей иноверческой власти. Она допущена Богом как наказание, а значит, является лишь Его инструментом, но никак не константой. Неизменным авторитетом может быть истинный христианский царь, однако подчинение «поганому» правителю возможно лишь потому, что человек живет в «мире сем». Владычество земное временно и быстротечно. А раз царь на Руси временный, то значит, и его идолы такие же, в отличие от единственного возможного христианского Бога, вера в которого требует особой твердости. При этом тиран-мучитель не может осознать отведенную ему роль «Божьего наказания», а потому и логику поведения мученика понять не в состоянии.