В случае, когда один князь шел на другого войной, вопрос «очернения» противоборствующей стороны обычно не стоял. Известно, что история пишется победителями. Однако делают это обычно после того, как драка закончилась. «Превентивное» очернение соперника – инструмент уже Нового и Новейшего времени. В Средневековье действовали все же немного иначе. Однако среди русских князей также есть несколько очевидных антипримеров, фигуры которых использовались на протяжении веков для иллюстрации того, как делать не надо.

Самым очевидным и часто вспоминаемым среди таких «поганцев» был киевский князь Святополк Владимирович (1015–1016, 1018–1019), больше известный под прозвищем «Окаянный». Он считается первым братоубийцей в отечественной истории, виновником гибели двух первых русских святых – Бориса Ростовского и Глеба Муромского. В свое время наши историки пытались по-новому взглянуть на фигуру Святополка Владимировича, внимательно разбирая на части скандинавскую «Прядь об Эймунде». В ней главный герой – варяг Эймунд – участвует в сражениях с русским князем Бурицлавом, которого позже потом казнит по приказанию другого князя – Ярицлейва – Ярослава Мудрого. Под именем Бурицлава в свое время пытались углядеть как самого Святополка, так и Бориса. Все потому, что убивать своих братьев у Святополка не было нужды – оба брата, что Борис, что Глеб, признали его старшинство среди русских князей, в то время как Ярослав начал войну за овладение киевским столом. Эта не получила полную поддержку среди историков, однако сама по себе звучит она довольно интересно.

Русские летописцы, в отличие от историков XIX–XX веков, столь глубоко в дебри не лезли. В их интерпретации Святополк Владимирович был единственным виновником смерти Бориса и Глеба – двух братьев, встретивших смерть от своего родича со стойкостью, достойной страстотерпцев. А потому нет ничего удивительного, что Святополка чаще всего сравнивают с Каином – первым братоубийцей в христианской истории, который мало того что убил своего брата Авеля из зависти, так еще и позже солгал Богу о свершенном преступлении.

Само прозвище Святополка – «Окаянный» – воспроизводит один из эпитетов, что также часто появляется в русских летописях при упоминании этого князя: «окаянный» или «окаянный сын». Нередко делался акцент и на самом его преступлении, из-за чего Святополк становился «братоубийцей», «злым сообщником Дьявола» или «грешником». Другие характеристики князя также оказываются не слишком приятными: законопреступный, немилосердный, льстивый, треклятый.

Сравнивается Святополк и с библейскими персонажами, например с Ламехом, ветхозаветным потомком Каина, который убил сыновей патриарха Еноха. Более того, что грех Ламеха, что грех Святополка оказываются даже более тяжкими, чем преступление Каина. Ведь тот «ведал о мщении, поэтому единую кару принял, а Ламех, знавший о судьбе Каина, в семьдесят раз тяжелее наказан». По сути, такое сравнение осуждало не столько самого Святополка, сколько всех его возможных последователей. Ведь если кто снова совершит такое преступление, то понесет еще более тяжкую кару, поскольку уже знает о возмездии, доставшемся Святополку.

Встречается также сравнение Святополка с римским императором Юлианом Отступником (361–363), который считается последним императором-язычником в истории Рима. Тяжесть его греха в связи с отступлением от христианской веры оказывается столь же велика, как и преступление Святополка.

Не менее интересное сравнение русского князя с Каином встречается также в «Житии Феодосия Печерского», написанном в конце XI – начале XII века. Однако тут такое уподобление братоубийце относится не к Святополку, а к сыну Ярослава Мудрого – Святославу Ярославичу. Такая параллель объясняется не братоубийством, а тем фактом, что Святослав незаконно изгнал с киевского стола своего брата Изяслава, которому особенно симпатизировал составитель памятника. В наших глазах такое преступление кажется не таким тяжелым, как убийство. Однако назидательный смысл сравнения вполне понятен. Преступление против брата и против воли отца подобно убийству.

Следует понимать, что модель поведения Святополка, или по крайней мере то, как рисуют его поведение и характер летописцы, вписывается в христианскую модель изображения жестокого государя. Христианская традиция мученичества невероятно стара, однако в ней довольно часто можно увидеть примеры неповиновения мучителям. Храбрые сердцем и стойкие духом мужи и девы, которые потом войдут в сонм святых, противостоят языческим императорам прошлого, отстаивая свою веру перед лицом физической расправы. Так было с Евстафием Плакидой, Георгием Победоносцем, Дмитрием Солунским, великомученицей Ириной и святой Евгенией. Они бросают вызов тем, кто пытается в злобе и жестокости покарать их за приверженность христианству.

Выстраивать такой же образ на Руси, в реалиях уже свершившегося Крещения, довольно сложно. Единственные дохристианские мученики на Руси, которых вспоминают в связи с приятием смерти за веру, – это варяг Федор и его сын Иоанн, упомянутые в «Повести временных лет». По тексту летописи, Федор тайно исповедовал христианство, проживая в Киеве. Однако язычники, прознав о том, решили принести в жертву его сына, «прекрасного лицом и душой». Варяг отказался выдавать своего ребенка, давая суровую отповедь «нехристям»: «Если боги они, то пусть пошлют одного из богов и возьмут моего сына. А вы-то зачем совершаете им требы?» И даже так ни о каком подчинении мучителям речи не идет. Отказ выдавать сына – скорее вызов, нежели подчинение давлению толпы. Со святыми Борисом и Глебом вышло совсем иначе.

Культ первых русских князей-страстотерпцев держится не на вызове, который мученики бросают своим врагам. Совсем наоборот – они принимают доктрину непротивления, абсолютного подчинения мучителю, окрашивая происходящее в совсем уже депрессивные тона. Жертва, которую приносят Борис и Глеб, – это не жертва святых времен Римской империи. Это повторение библейского архетипа, истории Каина и Авеля, которая стоит в ранге житийных историй гораздо выше, чем обычный подвиг по отстаиванию веры перед неверными. Так история о Борисе и Глебе осталась в памяти как нечто более масштабное и значимое, чем рядовое житие. От них не требовали ни активной проповеди, ни страха перед угрозами мучителя. Они были выше этого, а потому и история о них получилась более эпичной.

Само же «Сказание о Борисе и Глебе», написанное в первой трети XII века, – это один из тех самых памятников «с подвохом», в которых дно может быть не только двойным, но и тройным. В двух князьях-мучениках отражены два подхода к тому, как христианский подвиг в принципе может быть совершен – осознанно или внезапно. Подвиг князя Бориса представлен как осознанное смирение перед лицом смерти. Он знает о замысле старшего брата и его планах, он размышляет о том, что ему делать. И даже мысль о том, чтобы дать тому отпор, посещает Бориса, пускай тот и отметает ее, не желая уподобляться своему отцу – Владимиру, который свершил аналогичный грех до своего крещения: «Яко прогнати брата моего, яко же и отець мои преже святого крьщения славы ради и княжения мира сего». Слыша шаги своих убийц, Борис говорит: «Слава тебе, господи, за все, ибо удостоил меня зависти ради принять сию горькую смерть и претерпеть все ради любви к заповедям твоим». Подводится итог его душевным метаниям, и мученичество принимается, как осознанный подвиг.

Совсем иначе построен рассказ о гибели князя Глеба. Внимание автора переносится на внезапность подвига и его необдуманность. Князь отправляется в Киев по требованию Святополка. По пути он узнает о гибели своего брата, и тут же, не дав Глебу закончить «плач» по родственнику, появляются убийцы Святополка. Глеб переживает за весьма короткий промежуток времени удивление, ужас и страх. Он даже пытается отмолить своих убийц не совершать грех братоубийства, однако смиряется со своей судьбой он несколько быстрее Бориса, говоря: «Спасися и ты, брате и враже Святополче». Убийство Глеба свершается быстрее, что добавляет ему особой жестокости. Автор «Сказания» делает отдельный акцент на том, что Глеб был заколот как «агнец непорочный и невинный». По сути, Святополк совершает не просто убийство, но убийство с отягчающими обстоятельствами – «сырорезанье» – живодерство.

Самый главный грех Святополка как персонажа агиографического произведения – это не столько само убийство своих братьев. Тяжесть преступления – важная составляющая его вины. Однако окончательное приобщение киевского князя к образу Каина – братоубийцы – происходит именно после кончины Глеба. Получив известие о его смерти, Святополк «възнесе ся срьдьцьмь», возгордился свершенным убийством. И именно вследствие этого его и настигает оперативная Божья кара в лице другого брата – Ярослава Мудрого.

История о Борисе и Глебе имеет несколько версий. И если «Сказание» и его редакции закрепили основную версию, которая и стала распространяться по Русской земле, то «Чтение о Борисе и Глебе», составленное еще летописцем Нестором в самом конце XI века, рассказывало о подвиге святых несколько иначе. В этой более ранней версии параллели с Ветхим и Новым Заветами оказываются не так ярко прописаны. Подвиг Бориса и Глеба оказывается схож в их общем решении взять за образец «жития и мучения святых». Оба брата узнают о заговоре Святополка, и оба предаются смерти осознанно, выдвигая вперед сам факт подчинения младшего старшему. Многие младшие князья в периоды усобной борьбы сопротивлялись старшим и даже умирали во время этой братской войны. Однако святых венцов они не стяжали, в отличие от Бориса и Глеба.

Смирение Бориса и Глеба рисует новую характеристику тиранической власти – братоубийственной, но не только лишь по одной крови. Святополк – это преступник-единоверец, знающий о христианских заповедях, в отличие от тирана-язычника. Однако он осознанно преступает закон, желая завладеть тем, что не принадлежит ему – землями Бориса и Глеба: «Не преподобно бо есть ковати ковъ на брата своего». Суть преступления Святополка оказывается не только в том, что он убил своих братьев, но и в попытке узурпации власти, которая принадлежит вовсе не «князьям земным», а Богу. Такое предупреждение всем, кто забывает о божественном источнике власти, станет одним из важнейших оснований древнерусской книжности. Развязкой же любой братоубийственной брани должен быть Божий суд, который настигал любого преступника.

Когда в начале XIII века рязанские князья Глеб и Константин Владимировичи устроят съезд в Исадах, по итогу которого они убьют своего родного брата Изяслава и пятерых кузенов с помощью половцев, их преступление попадет в летописи с аналогичными оценками. И сам рассказ об их преступлениях как посягательстве на верховную власть будет предваряться формулой, которая появилась еще в циклах сочинений о Борисе и Глебе: «И не знали окаянные Божьего промысла: дает он власть кому хочет, поставляет Всевышний царя и князя. Какую кару принял Каин от Бога, убив Авеля, брата своего: не проклятие ли и ужас? Или ваш сродник окаянный Святополк, убив братьев своих, тем князьям не принес ли венец царствия небесного, а себе – вечную муку?»

В итоге образ что Святополка Окаянного, что Святослава Ярославича, что рязанских князей Глеба и Константина сводится не только к самому убийству. Убивать – плохо, это знает каждый христианин. Он сводится к убийству осознанному и с претензией на присвоение власти, распределять которую положено лишь Богу. В итоге формула сюжета практически не меняется с веками. Узурпатор посягает на то, что ему не принадлежит по праву, а жертвы, в полном соответствии с общепринятым определением ситуации, проявляют высшее смирение.

В дальнейшем парадигмы мученичества за веру и непротивления будут успешно сосуществовать. Позже в русскую житийную традицию христиан-страстотерпцев вернется модель поведения, связанная с демонстративным протестом убийце и нарушителю заповедей. Однако возможность спокойно и безропотно принять свою смерть останется. Таков путь мученичества перед лицом мучителя.