В XV веке интерес к царскому титулу в Северо-Восточной Руси существенно возрастает. Помимо Дмитрия Донского, этот титул применяется в летописных и литературных сочинениях и к великому князю Московскому Василию II, и к правителям Твери в лице князя Бориса Александровича. А с приходом к власти в Москве Ивана III царский титул начинает использоваться на практике в общении с теми государствами, которые не то чтобы возражали против политических претензий правителей России на то, чтобы быть царями.
Начиная с 1470-х годов титул «царь» применялся как к Ивану III, так и к его старшему сыну Ивану Молодому в сношениях с Ливонией – как с конфедерацией в целом, так и с отдельными городами вроде Нарвы или Ревеля. Активно применялся этот титул как отдельно, так и в связке с приставкой «всея Руси» в переписке с Новгородом и Псковом. И даже летописное описание чина венчания 1498 года, когда наследник Ивана III – Дмитрий Внук – был венчан по «цесарскому» византийскому обряду наследника на княжение, упоминает Московского князя как царя. Хотя сам чин венчания такого не делает.
В свое время исследование датско-московской дипломатики конца XV века привело к утверждению мнения о признании датским королем, обладавшим также титулами короля Норвегии и Швеции, царского титула Ивана III и его потомков, которые в датской документации именуются Dei gracia imperator. В дипломатической традиции Священной Римской империи титул, кстати, остается в формулировке Dei gracia dominus. Господин, да, но никак не «император».
В связи с усилением власти Ивана III, появлением новой титулатуры, новой символики и некой претензии на устроение собственного суверенного государства нередко на пути историков появляется образ Софьи Палеолог – второй жены великого князя, которой иногда приписывают все: от свержения монгольского владычества и утверждения преемственности Византии до ромейского орла и самодержавных идей. К великому сожалению, роль Софьи Палеолог на практике сводится лишь к привлечению в Москву изрядного количества греков, а также насаждению итальянской моды при дворе. Все остальное – лишь попытка выдать желаемое за действительное. Однако пояснить, почему опасно доверять стереотипам, сложившимся вокруг Софьи Палеолог, стоит поподробнее.
Как часто бывает в связи с разбором исторических мифов отечественной истории, «корни зла» растут из работ Николая Карамзина, который решил возвеличить Софью за превращение «захолустной России» в наследницу Византии. Прежде всего, прибытие Софьи изменило придворную жизнь московских князей, их церемониал и обряды. Это правда. А кровное родство Софьи с императором Константином XI позволило Ивану III считать себя наследником императорского дома, то есть царем. А вот тут уже сложнее.
Говоря о Софье, будет некрасиво не упомянуть ряд других распространенных представлений о «греческой царевне», бытовавших в отечественной историографии. Всего можно выделить шесть направлений влияния, приписываемых Софье из-за ее воздействия на Московского великого князя:
1. Привнесение в Москву абстрактной категории «царского величия», титула царя, придворных обрядов, преданий и имперского контекста.
2. Решающая роль в свержении Иваном III монгольского владычества.
3. Усиление итальянского влияния на Россию.
4. Утверждение в Москве курса на единодержавие.
5. Обоснование претензий Ивана III на престол Византийской империи и овладение Константинополем.
6. Начало активной европейской дипломатии со стороны России.
Отчасти такой интерес к деятельности царевны связан с малым числом источников, освещавших пребывание и деятельность Софьи Палеолог в России. Все, что у нас есть, – это сочинения князя Андрея Курбского и ряд летописных свидетельств, авторы которых были настроены по отношению к Софье негативно.
Первое, что заслуживает внимания, – это право Ивана III на обладание Константинополем и титулом византийского императора, которое Софья якобы должна была передать великому князю Московскому через брак. Основная беда здесь заключается вовсе не в том, что Софья не имела прав на престол Византии. Все же в истории империи были и женщины, которые занимали трон и не имели проблем с легитимностью власти. Беда в том, что Софья была младшим ребенком Фомы Палеолога, брата Константина XI(1449–1453). И когда в 1465 году дети Фомы переезжали из Корфу в Рим, вместе с Софьей в Италию отправлялись ее братья: Андрей и Мануил. Именно им, по-хорошему, принадлежали титулярные права на Византийскую империю, даже несмотря на то, что Мехмед II принял титул «султана Рума». Младший сын Фомы – Мануил – в 1477 году вернулся в Стамбул и был великодушно принят османским правителем, который купил у него титул за поместье и придворную должность. Однако старший – Андрей – оставил свой след в Европе, продавая титул василевса различным правителям. Известно по меньшей мере о трех подтвержденных сделках, которые он совершил в конце XV – начале XVI века:
1) с испанским графом Осорно Педро Манриком в 1483 году;
2) с королем Франции Карлом VIII в 1494 году;
3) с королем Испании Фердинандом I, которому этот титул перешел по завещанию Андрея после его смерти в 1502 году.
Высказывалось мнение, что Андрей во время посещения Москвы продал этот титул и великому князю Ивану III, но никаких документальных подтверждений этому так и не было найдено.
Что же касается претензий Москвы на византийское наследие и обладание Константинополем, то ни в XV, ни в XVI веке эти амбиции не нашли никакого реального воплощения. Московские князья – и впоследствии цари не считали себя политическими преемниками Византии. Их куда больше интересовало присоединение новых земель из состава Литвы под эгидой возвращения «отчины Мономаховичей», чьей наследницей и провозглашала себя Москва. Участие в антитурецкой коалиции, которую сколачивали Ватикан и Венеция в конце XV века, тоже было не в интересах Ивана III. Великокняжеские отношения с Крымом, кстати, довольно прочные, могли бы помешать достижению его целей на Руси. Тут также стоит понимать, что именно венецианцы первыми подняли на щит идею о «византийском следе», провозглашая Ивана III прямым наследником ромейских императоров.
Говоря же о свержении монгольского владычества, роль Софьи Палеолог обычно связывают с привнесением на Русь понятий «царственного достоинства» и чести, несовместимых с подчинением иноземному, а главное, «поганому», иноверному правителю. А один из сюжетов «татищевских известий» упоминает о проникновенной речи Софьи в 1480 году, которая и смогла убедить Ивана III выступить на реку Угру против Ахмата. Мол, встала «греческая царевна» и устроила мужу такой разнос об имперском величии ее родины и царственного статуса ее предков, что Иван Васильевич впечатлился и тут же решил убить послов Ахмата на месте.
Основное сомнение тут появляется в связи с пониманием Софьей категорий «царского достоинства». Все же последние 100 лет своего существования Византия платила дань османским султанам. А сама Зоя-Софья покинула империю, будучи маленьким ребенком, и бо`льшую часть молодости жила на папскую пенсию. Да и источники тех лет ничего об участии Софьи в «совещании» Ивана перед войной не говорят. Наоборот – все доступные нам летописи утверждают, что Софья отъехала из Москвы в Белоозеро – подальше от региона военных действий, за что подвергают княгиню осуждению.
Помимо этого, решение Ивана III выступить против Ахмата в 1480 году не было уникальным само по себе. Все же регулярную дань Москва, по летописным свидетельствам, перестала выплачивать еще за восемь лет до этого – в 1472 году. Хан Ахмат тогда устроил карательный поход на Алексин за такое неповиновение, однако ушел ни с чем. Решение, которое принимал Иван III в связи с большим походом хана Большой Орды, было связано не с возвращением под руку Чингизидов, но со способом решения конкретной задачи: от Ахмата можно было откупиться, а можно было его отогнать. В окружении великого князя были сторонники как первого, так и второго подхода. Однако радетели «силового» ответа все же победили. А после заклеймили всех «переговорщиков» предателями и изменниками. Среди активных «разжигателей войны» были уже упомянутый архиепископ Ростовский Вассиан – автор «Послания на Угру», митрополит Московский и всея Руси Геронтий, ряд великокняжеских воевод, а также старший сын князя Иван Молодой, который со своими войсками, по сообщениям летописей, отказался отходить с пограничных рубежей, настаивая на открытом сражении с Ахматом.
Если же обратить внимание на политический церемониал, образы власти и новую властную же структуру, принесение которых на Руси также приписывают Софье, то можно обнаружить, что многие основания единодержавия уже имели место в Московской Руси и до приезда принцессы. Кроме того, в рамках древнерусской традиции это ваше «единодержавие», когда правитель правит «сам третей», без согласия с боярами или митрополитом, очень даже осуждается. Тот же Андрей Курбский в переписке с царем Иваном Васильевичем писал о Василии III, мол, тот поддался влиянию матери и стал править «будто тиран». В то же время фигура Ивана III у всех современников и не шибко далеких потомков рассматривается как сугубо положительная. А значит, влияние Софьи, коли уж оно было, воплотилось скорее в сыне и внуке, нежели в муже.
Прочие элементы политической идеологии, такие как придворные чины, оформление «византийским блеском» великокняжеского двора и сам византийский орел, объяснить одним лишь появлением Софьи на Руси тоже не представляется возможным. Например, высказывание о появлении в московском церемониале новых чинов, благодаря Софье, в принципе верно. Однако при Иване III в придворном ранжире появились лишь четыре новых чина: казначей, постельничий, ясельничий и конюший. Их византийский след представляется ученым очень сомнительным, а в самой Византии полезных и не очень придворных чинов было в десятки раз больше. Превращение же двора в богато украшенное церемониями ритуальное пространство власти становится реальностью не после приезда Софьи, а после 1480 года и принятия Иваном III титула государя и князя «всея Руси».
Да даже византийский орел, чье появление на печатях великого князя Московского относят к 1490-м годам, был на Руси и раньше. Первый «рабочий» двуглавый орел появился на монетах Тверского князя Михаила Борисовича (1461–1485) еще до прибытия византийской принцессы в Москву. О том, что орел имеет византийское происхождение, историки перестали спорить довольно давно, пусть и у Орды он тоже был. Но вот принесение его в Москву именно Софьей очень даже под вопросом.
Денга тверского князя Михаила Борисовича (1461–1485)
Последнее, что хочется упомянуть в связи с приписываемыми Софье новшествами, которые она принесла в Россию, – это царский титул и его идеологическое оформление в рамках концепции «Москва – Третий Рим». Здесь, как и в случае с изменениями политической иерархии двора, основные подвижки происходят в 1480 году, а значит, сам Иван III считал победу над Ахматом более значимым событием, определяющим его статус.
Царский же титул Ивана IV, полученный им в 1547 году, был реализован в виде венчания по инициативе митрополита Макария. Софья же при обращении к правам Ивана Васильевича на царский титул никакой роли династического предка для этой новой власти не играла. Утверждение и религиозно-правовое оформление царского титула Иваном IV произошло и того позже – в 1561 году. И даже так царь в своих полемических посланиях о царском титуле ни разу не вспоминал о Софье Палеолог как источнике его прав на царский титул. Гораздо чаще вспоминал он Анну Византийскую – жену Владимира Святого, другие браки с византийскими правителями и, конечно, Владимира Мономаха.
Именно образ последнего стал для Руси центральным в сложной системе властной идеологии, поиски оснований которой нашли отражение в ряде сочинений конца XV – начала XVI века. Если говорить о самой «Москве – Третьем Риме», то стоит признать, что речь в ней шла вовсе не о Византии, а о священстве церквей и месте России в новом мире приближающегося Апокалипсиса. А вот фигура Владимира Мономаха, получающего царские регалии от императора Константина IX, – другое дело. Можно, конечно, заявить, что интерес русских интеллектуалов к написанию политических сочинений был связан с ролью Софьи, но и тут все не сходится. Проблема снова в том, что оригинальный сюжет «Послания о Мономаховом венце», написанный киевским митрополитом Спиридоном и впервые поднимавший идеи о преемственности Москвы Риму и Византии, создавался не для Москвы, а для Твери и ее правителей. Так что роль Софьи в привнесении этих идей вновь оказывается минимальной.
В любом случае образ, выстроенный вокруг Софьи сначала в древнерусских памятниках, а после и в отечественной историографии, представил нам две совершенно разные княгини. Одну – подлую «гречанку», совратившую московских правителей с истинного пути. Другую – влиятельнейшую фигуру своего времени, без которой Россия так и осталась бы прозябать под ордынским владычеством, дробиться на части и сидеть в международной изоляции. Ни одно из этих описаний Софье Палеолог не подходит, особенно если разговор идет о царском титуле.