Долго думала: писать, не писать, даже редактора достала, уместно ли. Все, что было до этого, – великая наука акушерство, там легко затеряться. Обычный, практикующий врач рассказывает буквально, как воплощается в жизнь то или иное. Причем, врач счастливый, и угол зрения, наверное, получился однобоким, хотя старалась.

В каждой главе вспоминались те, кто рожал, кто родился. Где-то пальцы быстро били по клавишам, где-то замедлялись. Фразы, настроение – это мой личный багаж, он в голове и сердце. Но за каждым моим днем, а рабочий у акушера любой день, безошибочно, стоят мои учителя.

Их имена очень известны, почти все работают до сих пор, не удивлюсь, если прямо сейчас. Не имею права не показать вам, ставшим родными за столько страниц, откуда начинается свет. Бережно открываю нежнейшие страницы своей души, пожалуйста, будьте деликатны. Каждый из описанных, ворвавшихся сюда по праву, не просто прекрасный, уникальный врач – и человек такой же, редкой судьбы, больших обстоятельств.

Стою бок о бок каждый день с ними на акушерской передовой и не хочу перечислять регалии, звания, тем более проникать за пределы работы, а попробую парой фраз описать, какие они невероятные, значащие для меня очень многое, именно за сочетание профессионализма и витальности. Сухих, чопорных, высокомерных пусть кто-то другой вспоминает, но стоящие у истока жизни просто обязаны быть удивительными и самое главное – своими, моими до этого, а теперь и вашими. Любого из них, хватило бы и одного, но мне выпал флеш-рояль.

Итак, ординатура.

Это были великие времена. Зарождалась платная медицина, контрактная система, появился пейджер, все ходили смотреть. Пейджер. Теперь не надо всем сообщать, где ты коротаешь вечера и ночи, чтобы вызывали на контракт, можно туда отправить сообщение – чудо чудное.

Я/мы 20 лет назад – ученики. Они – учителя, дежурящие, волнующиеся, сильные, красивые, защищающие диссертации, двигающие науку, жадные до нового. Но вот передать, какую краску взять, тон?

Как рассказать, например, про молодого Курцера М. А.?

Академик Курцер Марк Аркадьевич, профессор, человечище, скорее всего, прямо со школы пришел таким. Улыбнулась удача, мы в его команде, скрывать тоже странно, гордимся этим фактом. Может быть, это даже лучшее, что есть во многих из нас. Это же не человек – глыба, гигант, гений. Он и тогда им был, притом, что работоспособность феноменальная. Задал тон всему происходящему, планку-то как поднял. Нет ничего проще встать за таким уникумом и идти.

Если в жизни сталкивались с гением или очень талантливым человеком, то точно знаете, в чем парадокс и притягательность: никто не понимает, как они думают, как делают. Когда оперирует, ощущение, что ткани сами складываются, потом встаешь к столу, а нет, не складываются.

Никто из нас никогда не приготовился к разбору полетов, потому что вопрос тебе будет задан самый неожиданный. Один и в точку. Но ты его не ждешь. Угол зрения, ощущение, чутье, там всегда на особицу. Вот вы рожаете, а вы сделали то-то? – Нет. – Почему? Вроде же ни к чему, оно и правда ни к чему, даже не предвещает. А через час в родах, понимаешь, а вот к чему это было.

Да что там роды, по окончании ординатуры пришла на собеседование по трудоустройству. А время раннее, часов 7 утра, не знаю, уходил ли, по-моему, всегда там был. Я как струна, готова ко всему, вызубрила теорию, недюжинного же ума человек, спросит наверняка что-то эдакое. По сути, могла бы попытаться теорему Ферма доказать – дайте мел, доску, испишу формулами.

Оторвав голову от бумаг, между пятнадцатью параллельными звонками, Марк Аркадьевич предложил сесть и очень буднично спросил: «Какое сегодня число?» И Штирлиц никогда боле не был так близок к провалу.

Как число? Какое число? В голове блок, и век не вспомню. Великий психолог, ну, видимо, по моей отвисшей челюсти понял, что бесполезно, мягко, дипломатично посоветовал: «У секретаря спроси».

По счастью, судьба каждого из нас была решена до такого собеседования, за нас ходили и просили.

Очень занятые, взрослые, маститые доктора говорили: «Эта девочка/мальчик хорошая/хороший. Надо взять». Помню, Егикян Наталья Михайловна, она всегда была ангелом, великолепная, талантливый гинеколог, пришла с протекцией, без моего ведома. Безусловно, никто не знал о ком и что говорят, ты просто работал. Марк Аркадьевич ей сказал: «Наташа, ты десятая, кто за нее просит. Иди работай».

В ужасе, когда узнала, сгорая от стыда спросила ее: «Зачем вы ходили-то?» Она удивленно посмотрела: «А как же, всем надо помогать, за нас же тоже просили». Ну, собственно, эта фраза и будет лейтмотивом всего, что произойдет дальше в карьере и жизни.

Каждый врач первого и сто первого года работы, знает точно, если что звони Марку Аркадьевичу, он спасет, всегда и во всем. К каждому из нас он приезжал и приезжает ночами, днями, бросая все свои дела. Выручал у операционного стола или постели больного, ровно как и научил относиться к каждой пациентке как к святыне.

Мне совершенно безразличен Оден, его заслуги велики, ездила, училась, но в сердце его быть не может. Оден не стоит со мной каждый день на родах, зримо, незримо. Я не могу плакать ему в жилет, просить помощи, и мне не нужны его одобрения, советы, мудрость, он не проживает со мной тяжелую акушерскую долю.

Плюс мы же не просто рабочие единицы. Мы – люди, болеем, стареем, ножевые, огнестрелы, некую жизнь ведем. Родственники, брошенные во имя святого дела, тоже хворают. И во всех ситуациях путь один, никто не обижен, все по-человечески обогреты. Волнует только один вопрос, ну после: «Ка-а-ак? Как все успевает? Как понимает? Как думает? Как видит?» Личный вопрос у всех другой: есть ли жизнь после Курцера?

И здесь имеется в виду уход из профессии, можно ли выйти из-под такого крыла, и как живут и работают те, кто никогда такого не познал. Что можно написать про человека, для которого самое страшное ругательство: «Такое ощущение, что вы на работу только за зарплату ходите».

Самая большая акушерская удача для всей страны. Эпидуральная в родах – да, врастание почти бескровно – да, spina bifida, не инвалид – да, построить медицинскую империю – да, достойно выступать на мировых конференциях – да.

Везде приставляется эпитет «впервые в России» и «во имя пациента», но самое сильное не это. Везде есть талантливые врачи, безусловно, амбициозные есть, но так чтобы уметь настолько хорошо, чтобы научить других – вот это уже дар и величина. Просто передать знания, не побояться, не сидеть на одном особом моменте, почивая на лаврах уникума. И не останавливаться.

Многие посторонние, крайне удивленно: «Что до сих пор оперирует, рожает?» Да, при том что по-прежнему лучше всех. Как совмещает – неизвестно никому.

Будете присматриваться к великим людям, измеряйте их учениками и выращенными руководителями, замами. Настоящий талант всю жизнь множится в том числе в последователях, мнимый остается только у тебя. Не в осуждение, констатация. Имя нам легион, 65 клиник им же созданных, но речь о врачах вне этих клиник.

Всегда все было открыто и действенно, обучал всех врачей у операционного стола, не теоретически в книгах. Самых тяжелых пациенток просто брал на себя и вытаскивал, продолжает это делать. И никто из нас не отвернется в беде, приучены лицом встречать. Максимальная открытость, во всем, пусть видят и знают: да мы это можем, такое уже было, все будет максимально хорошо, дороже вашей жизни у всех нас ничего нет!

Жена рассказывала, что приезжали на море, раздевался, входил в воду, закидывал руки для гребка, звонок, говорил: «Алло», тут же улетали назад, плечи так и не замочил.

Поступает пациентка в приемное отделение:

– Какая у вас беременность по счету?

– 31.

– Какая?

– 31, а что? – с вызовом: – Я от Курцера.

Эта фраза стала крылатой: «Я от Курцера» и «Я от Марка Аркадьевича».

Анна Пармас сняла трогательный фильм «Давай разведемся». Главная героиня, гинеколог Маша, весь фильм бежит сломя голову с одной работы на другую, и все время ей звонят пациенты и у каждой она переспрашивает: «Вы от Марка Аркадьевича?» Имя, ставшее брендом. За этим стоит титанический труд.

Наша коллега родила много лет назад, акушерка, матерая такая, спрашиваем: «Как назовешь сыночка-то?» Она с трепетом в голосе: «Как Марк Аркадьевича!» – «Курцером, что ли?»

Анастасия Владимировна застряла в лифте, стучит, зовет на помощь, рабочий процесс, время дорого, а ты болтаешься меж этажей. Вдруг шаги, услышали.

– Кто здесь?

– Это я, Хватова, откройте!

– А Курцер там?

– Да нет тут его, я одна.

Шаги удалились, причем с одышкой. А Хватова – очень заметная уже тогда была.

В студенчестве поразили две вещи: никто никогда, ни в каких кулуарах, даже шепотом не сказал плохо о Марке Аркадьевиче, только с пиететом, даже в курилке ночью, чтобы такой авторитет среди умнейших, амбициозных, деловых врачей это я, вам доложу, мало кому удалось. А второе: все без исключения хотели быть на него похожи, поэтому работали очень много, сверхчеловечно и учили щедро. Получилось много поколений врачей.

Все пациентки хотели рожать, как у Курцера. У половины страны точно роды принял. Любовь народная, доверие. Поэтому появилось много госпиталей, и потому что один из первых опять же понимал: что бы не произошло в беременность и в родах, своих пациенток никуда не отдаем, не переводим, все здесь на месте, под ключ, и не только Москва хочет рожать хорошо.

В последнее время очень много новорожденных с именем Марк. Мы думали в целом такой бум, оказалось, что только у нас. Сила личности. Многие благие лета и низкий поклон, пусть Курцер будет всегда. Чудесный оратор, без воды. А уж как рассказывает анекдоты, жаль нельзя цитировать.

Марк Аркадьевич был учеником Галины Михайловны Савельевой. Она очень трогательно, нежно вспоминала его юным, рассмотрела уже на старте. Галину Михайловну обожают, знают, чтут не только акушеры России, но и гинекологи. По ее учебникам до сих пор учатся все. Пройдемся опять туда, в студенчество, светло и цвета чуть приглушены. Если вдруг кто-то сейчас из наших прочтет, то мгновенно вспомнит. Попробуйте и вы почувствовать, услышать, ощутить это неповторимое состояние молодости, куража.

Итак, три раза в неделю конференция с Савельевой Г. М., там не то что ударение, паузу, как во МХАТе, надо уметь держать. Высота мозговой деятельности, скорость, цепкость ума, понимание процесса недостижимы.

Много лет спустя мы придем в дом к Галине Михайловне, академику с подлинно мировым именем и всенародным преклонением, с Анной Валерьевной Аграновской. Анна Валерьевна – самый творческий из моих ангелов-хранителей, сценарист, критик, балагур. Способна любую бредовую идею перевести в шедевр, просто взяв блокнот и сказав: «Та-а-ак». На секундочку, зам главврача по поликлинической работе в нескольких госпиталях, но там семейное бремя такое, что это она, а не я должна книгу писать.

Входим с А. В. Аграновской и двумя операторами, причем один из них с подвязанной к спине рукой, и снимаем интервью – потрясающее, человеческое, с огромной ценностью для всех врачей, потому что, помимо рабочей стороны, там много личного.

Жизнь легенды, удивительный путь крайне порядочного профессионала и великой женщины с мировым узнаванием. Она закончит словами: «Ну, теперь мне уже ничего не страшно».

Два часа на одном дыхании, а потом ароматный чай, эклеры. Какие там были эклеры! Я побегу на роды, и она скажет мне в негнущуюся от напряжения спину: «Не рискуйте тут, оперируйте», – там была сложная история, поделилась.

А спустя несколько дней ее не станет, и весь акушерско-гинекологический мир осиротеет в момент, а мы останемся оглушенные важностью и теплом того вечера. И навсегда останется в глазах и в сердце величие красивой женщиной со вкусом одетой, хлебосольной, снисходительно-терпеливой к нашим потугам. Женщиной невероятного ясного ума, юмора, женщиной, которая просто-напросто сдвинула российскую науку, прославив страну, верно служившая акушерству до самого последнего часа. Только ради этой встречи можно было родиться и работать столько лет. А теперь все студенты и доктора смотрят и чувствуют даже через экран ошеломление и масштаб.

А тогда – конференция, зал, трибунка. Ты с листами, волнение страшное, происшествие по дежурству, вся кафедра здесь. Многие прямо рядами сползали, прикрывшись историями. А лифтер рыбу нажарил на завтрак, прямо напротив конференц-зала, окна не открываются. И так, страшно, а тут еще и мойва.

Татьяна Семеновна Миронова – заместитель главного врача, с прищуром, очень мало слов, но максимум дела, ее боялись больше многих, взгляд насквозь.

Однажды в лифте ехала с врачами других больниц после конференции по теме какой-то, набились гуртом, едем вниз, и вдруг ее голос, обращенный к толстенькому румяному доктору в летах: «Я узнала вас. Это вы в родах кричали: ‘‘Тужься, корова’’» Кому уж он кричал загадка.

Вы когда-нибудь смеялись в себя, не размыкая губ? Кабина крошечная, многие незнакомые, ситуация неоднозначная. Представить себе великую Миронову на кресле в потугах, да еще и неправильно что-то там делающую, примерно, как Мадонну Ботичеллиевскую в Бирюлево на кассе с кефиром. А самое главное, что конституция примерно, как у Плисецкой, ну вряд ли 40 кг наберешь. Кто угодно, но не корова точно.

У нее в кабинете, как в келье, даже клочка бумажки не лежит просто так. Идеально все, в работе еще строже. Мы потом ворвемся и к ней тем же составом, с одноруким оператором и световиком. Так вот, дом тоже безупречен, как и она сама.

Кстати, она не просто любит, разбирается в живописи. Даже пирог, который испекла к нашему приходу великолепен. Ну я бы на месте пирога тоже себе не позволила ничего такого.

А тогда, врач в лифте покраснел до черноты, залепетал, что вы уж простите, я был молодым специалистом, но Татьяна Семеновна боле не одарила его словами, покачала головой и вышла на этаже.

Тебе, докладчику-ординатору (это отдельная каста несчастного обреченного на дежурстве, родов-то каждый день под 30–40, даже спать полагалось пару часов) задают вопрос, и в зале мгновенно вскакивают доктора, бросаются на амбразуру, защищают, битва великих, своих никто не бросал. Даже когда к докладу готовили, всегда говорили: «Дальше встану я и скажу».

Елена Ярославна Караганова была бы очень успешна и в других амплуа, в плеяде актеров, мастером типа Ермоловой или Бирман, но мы застаем ее на дежурстве в акушерстве. А дежурила она всегда одна, трое докторов могли в принципе и не приходить. Какой бы аврал ни был на дежурстве, готовила докладчика так, как не каждого диссертанта к защите. Просто садилась на серенький диван при входе и диктовала по слогам. Кафедра все-таки, сколько поколений студентов за плечами и по сию пору выпускает.

Ночь, Елена Ярославна, традиционно, ведет все 20 родов. Кто-то докладывает в предродовой, потупившись и сбившись, подавившись несколько раз, повторяет слово: «Тас, тас», – прямо так без «з». Случается поворот головы: «ТАСС? Что прямо уполномочен заявить?» – а хохотать нельзя.

В операционной от нее не было никакого раздражения, только спокойное и что-нибудь пророческое из монолога великих, тебе трясущемуся. «Где ваш инструмент?» – «Понятно, арфы нет, возьмите бубен». Мы потом еще раз встретим такую же притчевость у великолепной Спиридоновой. Начитанность, блестящее знание музыки, балета. Это те врачи о которых снимают кино и пишут книги. Их тут много встретим.

Лаура Магомедовна Каппушева на заре интернета делала сложнейшие гинекологические операции в прямом эфире по телетайпу. И, несмотря на его замедления, шипения и сбой связи, ее скорость и мастерство ошеломляли. Во время малых операций она пела арии или слушала классику и повернувшись к толпе ординаторов спрашивала: «Что это?» И не получив ответа, так тяжело и грустно вздыхала: «Ну как же так, Верди не знать?» В 7 утра обход всего огромного отделения был завершен, в 7 вечера начинался консиллиум по завтрашним операциям, на конференции доклад, около десяти операций каждый день без бумажки и истории.

Это были те врачи, что пропускают пациентку через себя настолько, что помнят о ней все, спустя годы – ходячая картотека. Нас учили тому же, помимо постановки рук, всегда надо увеличивать количество мозговых шишек в голове, как бы сейчас сказали – файлов.

Они все работали как-то нечеловечески много. Роды, приемы, дежурства, студенты, защита, научные конференции. «Представляете там-то, делают так-то, и мы можем». По ощущениям они никогда не ложились. Мы, ординаторы, валились с ног, всегда мечтали поспать. Страх от непонимания даже примерно не равен страху понимания. Тогда нам было сильно проще.

За много лет не видела Елену Ярославну, даже собирающейся спать, наверное, до сих пор и не ложится. Никогда не видела помятой. Идеально и стильно все: от походки до уровня знания, даже поворот головы царственный. Немногословна, взгляд очень говорящий. Смешлива при серьезном выражении лица, щедра на похвалу, обучение.

Сдача дежурства, свита Карагановой Е. Я.: всегда много почитателей врачей, ординаторов, студентов, кто приходил на дежурство, потому что там не просто так, с тобой возились и в большом, и в малом; сдает свите Ероян Л. Х., там народу не меньше.

Стоим в предродовой, кто-то громко зачитывает данные пациентки. Женщина прельщенная таким вниманием стольких врачей, радостно крутит головой, улыбается, кивает, мол, все так. В какой-то момент звонко говорит: «Ой!» И на кровать, на глазах у изумленной публики, изливается поток крови, оба голоса Карагановой – Ероян в унисон: «Ка-а-аталку! Что стоим?» А мы и правда, как соляные столбы, на секунду окаменели. Вышли с работы вечером мы, а те остались додежуривать. Все хорошо, все живы и здоровы, мама и малыш.

Из клинического разбора: «Юлия Владимировна, что вы сделали, когда увидели судороги?»

Я закричала: «Ерооояяян!»

Лиана Хачатуровна Ероян – лучший заведующий родильным блоком из всех ныне существующих и существовавших. Королева акушерства, вырастила несколько поколений врачей: от Спиридоновой до пару веток после нас. Всех научила оперировать, многих со словами: «Не извлечешь, удалю из операционной».

Все помнят ее почерк, перьевой ручкой первые две буквы и, собственно, все. Обязательный «облет» (обход) по всем боксам. «Блестит!» – «Что блестит?» – «Ну говорю тебе, блестит, кровотечение будет». Точно через полчаса приезжает кровотечение.

Невероятная женская природа, чутье, такт, армянские хлебосольные обеды, ужины, долму накрутила: «Дети, садитесь есть». А дети все, даже те, кто старше в два раза, анестезиологи, кто рожает, остался с дежурства, – за стол садились до тридцати человек.

Белые брюки, каблуки, мгновенная реакция, могла и может все. Интеллигентность, каждое слово по делу, утренние конференции в стекляшке. Санитарочки, акушерки, ко всем внимательна, мудро выслушивает что было, они отчет держат.

Стоим в углу, учимся, происходит сбор анамнеза:

– Со скольких лет половая жизнь?

Барышня бойко:

– С мужчинами или вообще?

Лиана Хачатуровна, слегка приподняв бровь, очень звонко и четко, голос особенный:

– Вы как-то отдельно ее начинали?

Даже тени раздражения, неуважения никогда и ни к кому. Остаешься на роды? Так она попросит дежурную бригаду: «За ребенком присмотрите», – это за тобой, то бишь чтобы помогли, не бросили.

Для каждого обязательно теплые слова, промахи четко, никогда не со злостью, редчайшая история, но все они растили одинаково, каждому отдавали сполна, ведь не все оставались не только здесь, даже в медицине, а различий не было.

Это сейчас Зверева со мной каждый день в операционной, и мы по-прежнему самые шумные и быстрые, не поймешь, чего больше – хохочем или рожаем. «Как итальянцы» – так про нас говорят. А тогда, 20 лет назад, Александра Владимировна, приподнимая глаза от горизонтальной стойки в родблоке, сказала: «Оперировать будешь! Только я с тобой не пойду, начнешь трястись – убью. Иди вон с Литвиненко, она терпеливая».

Когда шла с заявлением на уход из ординатуры, было ощущение, что не складывается, не получается, она, не вынимая сигареты изо рта вяло спросила: «Ты куда это?» И, узнав, выдыхая наскоро дым, сказала: «Зайди». Прикрыла дверь и двумя фразами с непередаваемой лексикой привела в чувство, причем на всю жизнь.

Приемы человек 50, она в тапочках, бежит, слышно издалека, УЗИ сама, тут же осмотр. Гемолитическая болезнь, фето-фетальный синдром, тяжелые случаи. Пишет, не отрывая ручки от стола, буквы огромные, стол дрожит в такт.

Однажды к ней на прием священник привел жену и хотел, что называется, проскочить. Милые беременные женщины вынесли его вместе с супругой за забор. К ней он попал под вечер, долго благословлял, говорил, мол, трудная какая у вас работа, прямо послушание. Притом, что все девочки – кисочки, лапочки, заиньки, и так по сей день, годы тут не властны.

Потом операция с Вовиком. Вовик, на секундочку, великий врач УЗИ, про которого говорят, что на дежурстве и в кабинете УЗИ, после дежурства, сидят два разных Владимир Борисовича.

И вот они вместе ловят, заклинают, он ей как-то так показывает, а она попадает в сосуд в пуповине и совершает действо, то, что неведомо простым смертным, и я говорю о врачах, переливают кровь внутриутробно. Прошли годы, они все те же, волшебники, Вовик и Саша, на Москву таких умельцев и пяток не наберешь.

Предание гласит, что когда под утро в ординаторскую зашел Марк Аркадьевич, то сонная Зверева, упавшая в затишье на 20 минут, перед конференцией, повернувшись на шум, сквозь приоткрытые глаза вполоборота громко сказала, глядя на него: «Господи, надо же такой ерунде присниться». Отвернулась и продолжила спать. Шеф захохотал и вышел, ничего не сказал, он всегда все понимал.

Еще про Звереву. На концерте Depeche mode я стою в фан-зоне, и как только Дейв Гаан традиционно скидывает жилет, оставшись в брюках на остях, мне тут же прилетают СМС на кнопочный телефон от Зверевой с трибуны, еще тогда латиницей писали: «Мусья, ты там рядом, потрогай его».

Прихожу в Битцу на занятие, мне выводят серого Каспера с челкой и денщик Коля спрашивает: «А ты где работаешь-то?» – «О! У нас из центра планирования Маша же занимается». Какая, думаю, Маша, с первого года, что ли, ординатор.

И тут на круг вылетает Маша, с косой ниже пояса, проходит мягким галопом, ну комиссар чесслово, красота неимоверная, как в кино. Подзываю Колю: «Она?» – «Ага!» – «Коль! Это не Маша – это живая легенда!»

Мария Владимировна Лукашина – великий бессменный руководитель огромного отделения патологии беременных, постоянный ассистент Марка Аркадьевича на операциях. Ее родители, не будучи медиками, вырастили двух прекрасных докторов, брат – известный патологоанатом, Мария Владимировна – акушер. Когда они издали свои первые научные труды, то папа с гордостью делился: «Дети у меня, умнейшие, книжки какие пишут. Только я не читаю. Ой, Андрюшкины страшно, а Машины стыдно».

Ведение беременности, документации, кропотливый труд. Спокойно размеренно преподавала и оперировала же великолепно, ходила и с нами вставала на ассистенцию. Представляете, каково это стоять с юным, но она спокойно наставляла всех на будущее.

Про академика как раз: «Главное, когда он кричит, быстрее вяжи. Не ведись, вяжи как можешь, иначе запутаешься и будет хуже. Ему всегда медленно, все равно не догонишь». Кстати, по сей день совет работает.

Там в памяти ни одного злого лица, ни одного истеричного, ведь и ругали нас, и отчитывали. Это стандартный процесс учебы, такая напряженная профессия, ответственность же колоссальная, этому и учили, но как родители, на своем примере, поэтому они все родные.

Улыбка и смех Устиновой, кто способен забыть Викусю. Иначе никто из своих и не зовет по сию пору. Когда лежала в реанимации с ковидом, в тяжелейшем состоянии, ординаторы жаловались, что оперировать надо, страшно. А она сказала: «Подведите к столу, стоять не могу, оперировать запросто, только держите». А после практически клинической смерти, рассылала СМС: «Девчонки, пришла в себя, а тут такие женихи рядом». А там, конечно было из чего выбрать, 96+.

Мы до сих пор ей звоним, чтобы узнать, как поточнее, правильно написать что-то очень сложное, она знает всегда и идеально. Ковид был бессилен против такого светлого человечка.

А Ольга Николаевна Курбатская, она и сейчас-то Моника Белучи, а 20 лет назад – невыносимая же красота, и что самое страшное, такт, воспитанность, безупречна. Всегда найдет время деликатно отвести в сторону и студенту, очень серьезно, на Вы сообщить тихо: «Там-то ошиблись, надо вот так». Бесценное, золотое качество. После дежурства пудрит носик и, обводя взглядом ординаторскую, разрушенную, огромным нашествием врачей, чуть прикрыв длинные ресницы: «Ну что, пойдем пахать». Мир вздрогнул, до тех пор не видав таких пахарей. Знаю ординаторов мужчин, которые остались в акушерстве, потому что там была Курбатская.

Как она приехала в ночной рубашке на роды, просто встала, по звонку и так села за руль. Рожала пациентка с пятью рубцами и, что характерно, родила. Устинова, дежурящая, стояла как вратарь у ворот, в ожидании. Друг-дружок и единственный мой отчаянный фанат. Пишет стихи, не отходя от листка и ручки, просто берет и создает на нужную тебе тему.

При первых аккордах заводной музыки пускается в пляс, безумный книгочей. Вместе лихоманимся от хорошей книги, если прочтешь вперед нее и дашь спойлер, грозится поколотить со смешно серьезным лицом.

А еще у нас есть особый язык для общения, сейчас уж носители исчезли, современники брезгливо морщат носики, а мы, уже старики, умеем говорить советским кинематографом, фразами, жестами. Это потаенная крепчайшая связь.

Может интонационно вывести из любого провала ментальности, необязательно рабочего. Вот это непередаваемое с чуть сморщенным носиком: «Ой, все у тебя драма». Серьезный, въедливый специалист, легкий, веселый человек. Парадокс и моя личная отрада.

Как можно каждую утреннюю, после дежурства, сводку, не вспоминать крик акушерок родблока: «Не сходится по головам, а Веклича вычли? Он в третьем боксе». Произнеси эту фамилию, и каждый расплывется в улыбке. Косточка – самый терпеливый доктор, самый выдержанный и веселый. Апеллировал двумя фразами на все случаи. Во вверенном ему операционном отделении порядок, все очень стараются, чтобы Костечку не расстроить, такая вот любовь. Там служба военная за плечами, очень серьезная, летом приезжает на работу на велосипеде, сзади удочки, по дороге поет.

А как можно не ощущать вклад Нормантович Татьяны Олеговны в мое делопроизводство. У меня, ординатора, было более 300 ассистенций в год. Как-то в операционной, не первая операция за день извлекли малыша и тут какое-то неполагающееся количество крови. Полный живот, и течет в кармашки.

Я заметалась, вдвоем, в голове пронеслось, что здесь нужен сильный ассистент, настоящий, опытный врач, чтобы быстро все сделать, ей же трудно со мной, а вслух сдавленно произнесла: «Вра-а-а-ча-а-а!» Татьяна Олеговна в изумлении тогда подняла на меня глаза, там всегда ровный, сильный взгляд, вообще без паники, и произнесла: «Ты что с ума сошла?! Мы и есть врачи! Вяжи давай». Я что-то завязала, и все остановилось. Непробиваемая броня у этого человека, скала незыблемая, все эмоции в себе, напоказ только творчество.

Максимум творчества, дар убеждения невероятный, до сих пор все помнят о ее способности заводить массы. Однажды весь стационар, прямо весь, кроме академика Курцера М. А. (он же на тот момент, главный врач), совершили массовый прыжок с парашютом. Не счесть сколько их, выкинулось из самолета.

Стены до сих пор вспоминают, как они дрожали от праведного гнева, который обрушился на всех участников. Кто-то ногу сломал, у половины оказалась боязнь высоты, но это выяснилось уже по приземлении. Рекорд Гиннесса в кармане – такого количества врачей под тряпочками небо больше не видело никогда.

К каждому новому году кино. Прямо полноценное великолепное кино, всегда разного жанра, но с юмором. Мы все помним смешные номера. Ничего удивительного, кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает, сейчас это уже в массовом масштабе. На каждый праздник все госпиталя снимают подобные фильмы, перепевают песни, пляшут и жонглируют на сцене.

Но родоначальник в принципе того, что у нас есть творческий запал, та самая неповторимая Татьяна Олеговна. Походница, байдарочница, балагур, умница, многодетная мать, руководитель крупного госпиталя. И каждый раз, когда мы снимаем, что-то важное или простенькое, то всегда же у каждого есть основной зритель. Так вот, мой зритель в любом творчестве – Татьяна Олеговна Нормантович. Если что-то получается – это ее искра, просто чуть раздуваешь уголек. С гордостью могу сказать, что еще при ней костюмы шила, правда шила. Номер с ярмаркой, тот что был на следующий год, после того как Латышкевич («Олег Александрович Латышкевич – наш любимый цесаревич», – поговорка всех ординаторов), Сережа, Боря и Петрос в полосатых купальничках борцов цирка, выходили на манеж. До сих пор смешно.

Сережа, Боря и Петрос, эти маленькими никогда не были, родились великими. Теперь-то уж ученые мужи: Коноплев Борис Александрович и Арабаджян Сергей Игоревич. Начальники. Никто уж не повезет. Их возили на каталке, такой был прикол. Человек засыпает на каталке, а ты везешь его в операционную с хохотом и спросонья сложно сообразить, огни мелькают, ты едешь. Пациентов никто так не возил никогда, все очень серьезно. Не испугаются рожающие вышедшего, одного из них, в подштанниках белых, с всклокоченной кудрявой головой со сна, молчащего молодого доктора. Первый случай, кстати, массового гипноза, просто вышел, зыркнул и ушел. На полчаса во всех родзалах тишина.

Мы больше не потеряем другого из них, прикорнувшего на сереньком диванчике, том, на котором готовили докладчика, при входе справа. Просто уснул, и рожающие обсели его, как птички на веточке, никто никому не помешал.

Не проводим в первую поездку на руководящую должность. Не переспросим в ответ на ночной звонок про раскрытие: «Два пальца твоих или моих?» – «Моих, а то есть моих четыре».

Не спасем мир от первой волны свиного гриппа. Тогда откомандировали нас в инфекционный стационар. Входишь с утра на обход, а там 90 беременных, а у тебя в руках переносной аппарат УЗИ. И все хотят пол знать, а ты его не так чтобы умеешь определять. Переболели сами, повзрослели мухой. Оперировали прямо в кроватях, – немилосердный грипп был, хуже ковида, беременных не щадил.

Встретили настоящий бриллиант, авангард акушерства Серобяна Авета Григорьевича. Потом проработали с ним несколько лет бок о бок. Кладезь знаний и юмора, ныне учит студентов. До сих пор очень хочется с утра позвонить и рассказать ему интересный случай, он всегда поймет и расскажет ответный, еще более замечательный. Творческий человек: поет, играет, сочиняет, вырезает из дерева.

Взаимовыручка, крепкое плечо, первые победы, неудачи, новогодние вечера, корпоративы, поездки – они останутся. Теперь все иначе, но ничего не забылось. Боимся сильнее, потому что знаем, чего именно бояться, правда, и готовы мощнее, но не помогает, не спим, как все они тогда. И благоговеем перед каждыми родами. И хотя давно уж сидят высоко в президиумах, остаются крепкими, толковым врачами. Административное не вытеснило, руки помнят и драйв необходим.

А вот Петросов, вернее, Петросиков (все всегда ласково зовут), у нас и тогда, и сейчас два: Петрос Оганесович Ероян и Петрос Мартиросович Багдасарян. Оба благородно выдержаны, несуетливы, молчаливы, по-армянски душевные умницы, сильны во всех ситуациях. Как говорит Григорьян В. М.: «Ох уж эти армяне».

Не умещу всех, даже если по слову буду писать. Но все они – это такой свет моей души, фундамент, любовь. И даже обрывки этого – уходящая натура. Такого больше не будет никогда и ни с кем. Как в детство вернуться, где небо было голубее, а мороженое слаще.

Как еще смогу сказать всем и каждому, что ни одно их слово, их нерв, не пропали даром, что пока я живу – и все они живут, переливаясь самой красивой гирляндой. Надо просто остановиться, усилием воли. Прекратить.

Уже Людмила Александровна Рыжкова – умница, энциклопедист – ворвалась со своим: «Голова болит! Мне необходимо принять препарат. У меня кластерные головные боли!» – «Какие?» – «Кластерные, с понедельника по четверг». – «Пошли в плавание, ужин с капитаном. Никто не пришел, все валяются, только мой сын, он без морской болезни, двое пьяных, они вошли в резонанс с волной и я. Но я приняла препарат…»

Анестезиолог Лобко Константин Николаевич с анекдотами и его: «Пасаны, пасаны!» присаживается между девчонок, а дальше хохот на весь роддом, потому что он со свежей байкой.

Невероятно напряженная пациентка, прямо истерика, он робко по-мальчишески нараспев, а там прямо настоящий психоз: «Девочка, как тебя зовут?» – «Таня». – «А меня Костя. Любишь ли ты творчество Стаса Михайлова, как люблю его я?» Через семь минут мы уже работали на спокойной и обезболенной. Кстати, творчество Стаса Михайлова она любила.

Татьяна Ивановна Кабанова, ее же нельзя было допускать к пациенткам собирать анамнез, заведующий приемного, на минуточку. Минут через 40–50 кто-то нетерпеливо врывался в смотровую, а она с пациенткой пила чай, и обе всхлипывали. Аборты никто не делал. Всех отговаривала.

Великолепная Зинаида Мусаевна Керимова – невероятной работоспособности, судьбы, смирения, такта человек. Не просто ругаться, даже думать осуждающе не умеет, напрочь лишена раздражения.

Достает, приходя на дежурство, из холодильника жутко вонючий пакет со сваренным и протухшим уже кальмаром. Ну кто-то принес, забегался не съел, она аккуратно извлекает двумя пальцами и, повернувшись, тихо говорит: «Коллеги, скажите, пожалуйста, а это, вот оно тоже по Монтиньяку?» Тогда была модна данная диета, нас тоже не обошла стороной.

Сладкоголосая певица-сирин Елена Владимировна Желамбекова, крайне одаренная не только вокально. Невероятно красивая женщина. Также прекрасно оперирует и настолько изящно и тонко ведет роды. Ни при каких обстоятельствах не конфликтна, терпелива, мудра, особенна.

Маркова Юлия Евгеньевна, которая приезжала в 7 утра, просто постоять буфером, потому что я боялась оперировать с академиком. Никакие годы не властны, фонтанирует по-прежнему. Отзывчива, открыта, шумна. Увлеченность жизнью у нее максимальная, всегда найдет чем очароваться на пустом, казалось бы, месте.

Вадим Михайлович Григорян, не способен на зло в принципе, даже в масштабах песочницы. С легкой сединой в висках, он также открыт людям и также восторжен, как в ординатуре. Поет всегда на неожиданном языке всю операцию или просто перемещаясь по коридорам. Смешно бушует со словами: «Ты только не обижайся, но этого я не назначил, а историю написал сам».

Хохочет громче всех. Ударяет по коленке. Звонит тоном заговорщика и говорит: «Прочитай новость», – и даже там, в вестях, светлое и смешное.

В неловких и напряженных ситуациях коронно произносит: «Я сейчас вообще не понял, о чем говорили», – и, разрядив атмосферу, продолжает. Вспоминает Степана Грачковича ежедневно и говорит его голосом.

Виртуозно приделывает армянские окончания ко всем существующим фамилиям, да прямо так: Цалкян, Маркян. Нет того, кто не расплылся бы в улыбке, нет того, кому бы не помог, все добряки мира в нем одном.

Красота, смелость, особый стиль и всегда приходящая на помощь Алексеева Т. В. В Татьяне Викторовне, помимо того, что любят все, обожаю я лично две удивительные вещи, даже три: всегда звонкий голос среди ночи. «Да, Натуль, коне-е-ечно, сейчас приеду», – как будто она только тебя и ждала. Умение путешествовать интересно. И самое бесподобное: вера в Бога. «Еду на роды, говорю ему: «Вот еду, помогай мне». Это не просто чистота, это кристалл.

Друг-дружок, в тексте встречалась не раз под кодовым названием «друг». Землянская Елена Александровна выдержанна, всегда спокойна, внешне, умеет возглавлять любое безумие, структурировать его, переводить в ранг обыденного, загонять боль и страх глубоко в себя. Прирожденный педагог, очень обстоятельна, до колик правильна и безупречна, обожает смех и хорошие книги. Заливисто хохочет и не меняется фигурой, может носить джинсы с 8 класса, к огромному сожалению для коллектива и меня лично.

Когда строился госпиталь, она сказала мне очень уверенно: «Друг, поедем искать квартиру, надо что-то снимать рядом, ездить будет сложно». И мы полночи расклеивали на столбах объявления с немного эпичным началом: русские врачи снимут 1-2-3-х комнатную квартиру. Не, народ на патриотическое не клюнул, и мы сняли, через агента с переплатой. Это все, что нужно знать о нашей предприимчивости и способности к стратегии. Если пару раз в день не созвонимся и не протянем: «Друууг», – с любой интонацией, считай, что дня не было.

Надо уже прекратить печатать усилием воли, но впереди главная драгоценность этой диадемы.

Моя история в профессии такова, что я не собиралась становиться акушером. Мнила себя другим врачом и даже оперировала иные места, но была приглашена. Студентка, представляете, на дежурство самой Спиридоновой. Просто зашла спросить у нее лишний кружок. Тогда определяли срок по такому специальному круглому циферблату с выносной стрелочкой, у нас началось акушерство в институте.

И Елена Игоревна, тогда для меня просто милейший доктор, руководитель, величина, прищурившись, спросила, все знали, что я студентка, работали вместе: «А ты куда идешь-то, милок, в какую специальность?» Гордо отрапортовала, что вот увлечена тем-то, она также интеллигентно покивала и сказала: «На дежурство-то приходи».

И я вышла, студенткой 3-го курса. Не на какое-то специальное дежурство, и не то, чтобы что-то такое невероятное там случилось, а на самое обычное, ломовое, без прикрас, с изнанки, что называется.

Дам спойлер: до сих пор не вышла. Стало понятно, уже через пару часов, что единственное, чего хочу в жизни – это быть, как они. Притом, что совершенно неважно, чем они заняты. Если бы были сицилийской мафией, осталась бы. Но они были и есть акушеры. Кстати, все до сих пор рожают, ничуть не меньше.

Мне в какой-то момент казалось, что вырасту и напишу о них о всех книгу, а потом поняла, что не смогу: нет ни таланта, ни способностей. Ну как можно это передать на бумагу из сердца: эти слова, шутки, тембр голоса, образ мыслей, все что вложили в тебя, чему научили, они уже тогда были штучные. Ни на кого не похожие.

Спиридонова Елена Игоревна. Здесь не будет долго, не смогу – это стало такое личное, просто за гранью. Не только моя вторая мама, за глаза так и зовем, просто не сумею рассказать, как все эти годы большинству из нас подтирает нос, подтягивает штанишки и возвращает к жизни парой слов.

Она никогда не бьет павшего и даже накренившегося. Делает вид, что ты сама приняла это правильное, удивительно подходящее решение. На любое безумство и бред протягивает: «У-у-у, ну попробуй».

В любое время дня ночи, всегда на страже, все делает лучше всех: рожает, оперирует, танцует, поет, хохочет и терпит. Не способна на ложь, предательство, остро ненавидит несправедливость.

Я просто очень сильно ее люблю, и тогда она не просто дала мне кружок с месяцами, она вручила крылья и сделала невозможное, провожала каждый день, подстилая соломку. Елена Игоревна обладает невероятным чутьем на ситуацию, людей. Великолепный диагност, крайне скромный, немногословный человек. Не понимает, как можно сделать не великолепно.

Она пропускает любую боль через себя, уважает людей и получает взаимность в ответ. Фольклорист, такое у великих встречается. Ты ей вопрос, а она тебе притчу. У каждого из нас собраны целые словари ее афоризмов.

К юбилею снимали для нее кино, выбрали актуальный ныне жанр интервью. Я написала около 100 вопросов с подковыркой и без. Чуть подкрасили, она невероятно красивая женщина вне возраста. Операторы, свет, звук, через 18 минут мы закончили. Техники на наше «Все» удивленно выглянули из-за аппаратов. Они еще что-то, не соединили даже.

Я потом рыдала на плече у Курбатской, что все провалилось, а она хохотала: «А ты чего ждала. Она же всегда так разговаривает. Милая, ну какая же она родная!»

Когда мне плохо, просто звонит и говорит: «Что-то я тебя не слышу». А она физически и не может меня слышать никогда, разные кабинеты, этажи, но она и не про физическое говорит. Ассистирую Елене Игоревне все эти годы, она не повторилась ни разу, так что мне еще очень долго будет интересно и жизненно необходимо быть рядом.

Что тут скажешь, акушерское счастье с изнанки. Мы просто хотели быть похожими на этих великанов и попали в невероятную акушерскую семью. Они все, конечно, помнят и свято чтут другие имена и себя даже в необычные не причисляют – это нормально. Но только великие способны делиться самым главным и дорогим – своим ремеслом, и все что они показывали, продолжают делать до сих пор. А акушерство меняется каждую секунду, никогда не повторяется. И они так сами живут с тобой параллельно, горюя твоими бедами и радуясь счастью.

И главная формула, про то, что ты просто раз и навсегда ставишь пациентку, роды на пьедестал, а все остальное внизу.

Это помогает не выгорать, не скатываться в цинизм, в недовольство, в ожидание чего-то большего. Это то, что позволяет жить эту жизнь, понимая, что такое достоинство и честь, не размениваясь на мелочи.

Я не смогла написать книгу о вас, потому что не хватило таланта, потому что работаю как положено, по-нашему, по-акушерски – это счастье и потому, что вы рядом и все еще меняетесь к лучшему. И я по-прежнему смотрю открыв рот и набираю материал, и ваши объятия, слова, даже взгляды, уже и по ним читаю. Разговоры многочасовые, всегда помощь во всем, участие, понимание – это то, в чем я нуждаюсь каждую минуту. Вы знаете, что в акушерстве, при том что преимущественно женский коллектив и конкурентная работа, никто никогда не ругается, потому что все эти люди приезжали ко мне ночью на помощь, и я ко всем приезжала.

Особенность профессии помогает быть чуть выше бытовых дрязг. И упустить возможность напомнить, что очень люблю, просто не смогла. Как говорит великолепная Спиридонова: «Ну-у-у, вспомнила бабушка девичий поцелуй». Будьте, пожалуйста, всегда. И хранит нас всех Создатель на этом нелегком, важнейшем пути.

Ваш вечный фанат, бывший ординатор, просто одна из тысячи.