Прогулки с Тинсли по горам стали одной из главных удовольствий моей жизни.

Самым главным в этих походах был не пункт назначения. Нет, проведенное вместе время связывало нас и учило ценить друг друга. Мы спорили и смеялись, а еще целовались.

Я хорошо узнал ее в стенах школы, в классе, в церкви. Но видеть ее среди вечнозеленых деревьев и бегать за ней по снегу – это было по-новому.

Природа глубоко ее поражала, она была словно бальзам для ее разума, это было место, где ее мысли были покойны. Ей не было места в городе. Она не была счастлива в поместье. И я даже не мог больше представить ее запертой в четырех стенах классной комнаты.

Здесь был ее дом, среди гор, рек, бобров, опоссумов, летучих мышей и сапсанов. Вот где было ее место, и я был рядом, впитывал взглядом простирающиеся пейзажи, вдыхал полные легкие воздуха и вплетал природу в полотно своей души.

Наши шаги вторили биению наших сердец, деревья стали нашим коконом. Здесь, в безопасности уединения, мы, несмотря на запреты, сформировали крепкую, нерушимую связь. Это было ново. Это было опасно. Но нам было уютно. Мы словно дрейфовали в сновидении наяву.

Я провел с ней две недели в горах, и впервые в жизни все во мне успокоилось. Никаких сожалений. Она была величайшим благословением небес, когда-либо дарованным мне свыше, и я не мог оплошать или растратить этот дар. Я знал, что буду лелеять ее и защищать, чего бы мне это ни стоило.

– Ой-ёй! – Она повернулась на своей половине постели и посмотрела на меня. – Кто тут у нас задумался?

На нас совершенно не было одежды, и все же единственное, чем мы соприкасались друг с другом, были наши взгляды.

– У меня радостные мысли, – промурлыкал я.

– А знаешь, что такое радость? Моя шелковая наволочка, например. Ты лежишь на хлопковой мерзости, которую называешь постельным бельем – неудивительно, что ты такой мрачный и ворчливый.

Она зарылась носом в лоснящуюся наволочку цвета слоновой кости, что контрастировала с моим фланелевым постельным бельем в клеточку не в пользу последнего. Таким человеком она была – додумалась взять любимую наволочку в горную хижину.

Это была одна из приметных черт ее характера. Она не красилась, не пользовалась лаком для ногтей, не беспокоилась о прическе. Но очень берегла дорогое нижнее белье. И если я его рвал, она впадала в ярость.

Она была вся противоположна своему воспитанию. Испорченная богачка, при этом неподкупная и по-хорошему умная, она могла использовать свою смекалку тысячью разных способов. Я знал, какой бы жизненный путь она ни выбрала, она использует свой блестящий ум, чтобы сделать мир чуточку лучше.

А я должен был оберегать ее до тех пор, пока не разберусь с ее матерью и Такером Кенсингтоном.

– Нам нужно обсудить возвращение в школу. – Слова встали комом в горле.

– Не будь занудой. – Ее лицо стало серьезным. – У нас еще три дня.

– Полугодие начинается через три дня. А мне надо вернуться завтра. Я пришлю за тобой машину послезавтра. Нам надо вернуться порознь, чтобы не навлечь подозрения.

– Нет. – Ее голос погрустнел. Потом стал жестче. – Нет.

– Послушай меня внимательно. – Я погладил ее по лицу и скользнул пальцами ей в волосы. – Мы предпримем все меры предосторожности. Никаких больше тайных шашней.

– Что? – Она прижала мое запястье к своей шее. – Что это значит?

– Это значит, что когда мы уедем из хижины, то вернемся к чисто профессиональным отношениям.

– Просто смешно. У нас никогда не было гребаных «профессиональных» отношений. Ты о чем вообще?

Конечно, она была права. Я не знал, как мы сможем сдерживаться, проводя вместе столько времени в одном классе. Но я не хотел запороть все дело. Мы были вместе, она и я, против всего мира, и мы победим. Без вариантов.

– Я твой защитник. Я буду с тобой. Буду рядом. Я, мать твою, убью за тебя. Если кто-нибудь на тебя наедет, я стану их ночным кошмаром. Ради тебя я сожгу мир до основания. Но я не смогу сделать ничего из этого, если меня поймают. – Моя грудь сжималась от тяжести собственного решения. – Никакого секса. Никаких касаний. Никаких рисков.

– И как долго?

– Пока ты не выпустишься из академии.

Эти слова словно ударили ее хлыстом, она отшатнулась, и ее глаза наполнились болью.

– Это же пять месяцев!

Наши совместные прогулки стали одним из главных моих удовольствий, но они не шли ни в какое сравнение с ощущением ее тела – когда я сжимал ее, сосал, тянул – и проникал в нее.

Никогда еще мой член не стоял так крепко, как в тот день, когда я лишил ее девственности. Но потом так было всякий раз. Мы трахались, как кролики. На моем члене появились потертости. А отметины, синяки и засосы покрывали ее плоть. Я хотел нанести на нее свои отметки, заявить всем вокруг, что она моя.

Но заявлениям настал конец. Никаких публичных высказываний. Никто не должен был знать.

– Когда будешь в душевой или раздевалке, не дай никому увидеть отметины. – Я пробежался пальцем по укусам на ее грудях. – Пока они не поблекнут, старайся их скрывать. Иначе они вызовут вопросы.

– Мне плевать. – Я ощутил ее горячее дыхание. Она знала, что я прав. – Черт возьми, Магнус. Нам просто надо быть такими же осторожными, как и раньше. Запирай дверь и…

– Нет.

– Но у нас не получится. Ты с ума сошел. Стоит тебе поставить меня на колени, чтобы оттереть полы, как…

– Не поставлю. Никаких больше наказаний. Если будешь плохо себя вести, я велю другому учителю тебя наказать.

– Чушь собачья. – Она сжала лежащую между нами руку в кулак.

– А ты проверь, Тинсли. И посмотри, что будет.

Она стиснула зубы и отвела взгляд.

– Я долго и тяжело над этим раздумывал. И у меня было время свыкнуться с этой мыслью. – Я нежно провел пальцем по ее лицу, и она снова посмотрела мне в глаза. – Это будет нелегко. Пять месяцев настоящей пытки.

После девяти лет целибата, несколько месяцев не должны были стать проблемой. И все же. Ведь я уже распробовал ее. Даже больше, чем распробовал. И невозможность быть с ней – это был бы бесконечный, невыносимый ад.

– Не пять месяцев. – Она приподнялась на локте и оттолкнула мою руку. – Наши отношения закончатся здесь. Сегодня ночью. Ты принял решение не касаться меня в школе. Ладно. Но и потом ты меня не получишь. Ты не забыл, что мое будущее предрешено, я продана и договор подписан? – Она явно разозлилась. – И когда завтра ты уедешь, ты оставишь меня навсегда.

Я никогда бы ее не оставил. Она принадлежала мне всегда и навек. Но сейчас ей не следовало знать, что я задумал. Пока не следовало. Сначала мне нужно было обдумать, как вернуться в академию и избежать катастрофы. Возможно, ее злость могла нам помочь держать дистанцию.

А когда она окончит академию и у меня будет решение по слиянию семей Кенсингтон-Константин, я дам ей понять, насколько одержимым и серьезным я был, говоря о ее будущем.

Я совершил много зла и всю свою жизнь был одинок, до того как попал с ней в эту хижину. И теперь я хотел ее так отчаянно, что не мог ее потерять.

Следующие несколько месяцев не бесконечны.

– Доверься мне. – Я сжал ее тонкое соблазнительное бедро и притянул ее к себе. – Делай, как я говорю, и я обо всем позабочусь.

– Решил трахнуть меня на прощание? И что, это все? – Она оскалила зубки и оттолкнула меня.

– Нет, Тинсли. Я хочу показать тебе, как сильно буду по тебе скучать до тех пор, пока не заполучу тебя снова. – Я опять притянул ее к себе и прильнул к ее губам.

Она боролась со мной, но мне было все равно. Это была наша последняя ночь, и если бы мы не провели ее вместе всеми возможными способами, она пожалела бы об этом. Мы бы оба пожалели.

Так что я поцеловал ее, положил руку ей между ног и сделал так, что ее тело приняло меня. Если бы она действительно не хотела, то ясно дала бы это понять, даже, возможно, стуча по мне кулачками. Но, несмотря на ее злость и страх, она не желала упускать драгоценные мгновения.

И уже через секунду она налетела на меня, царапаясь и кусаясь. Я пожирал ее отчаяние, страсть и страх, что передавались от нее ко мне. Не произнося ни слова, ее губы словно признавались в том, что боятся нашей неминуемой разлуки. И целуя в ответ, я убеждал ее, что останусь с ней, буду за ней присматривать, даже когда не смогу быть у нее на виду.

Я никогда не занимался любовью с женщиной, но с Тинсли иной вариант отношений был невозможен. Я поглощал ее, идеализировал ее, отдавал дань уважения ее совершенствам и старался запомнить каждое ощущение.

С каждым движением моего члена и языка мы переходили от злости к преданности, от беспечности к экстазу. Мы трахались до тех пор, пока оба не обессилили.

Несколько часов спустя я лежал, покрытый испариной, на простынях и смотрел на темный потолок. Она спала подле меня, умиротворенная, но я знал, что засыпала она во гневе.

Будь обстоятельства немного иными, я не дал бы ей заснуть в обиде. Но для ее горя не было никакого решения. И я не мог пойти на уступки. Если ее семья узнает, что я делал с их младшей дочерью, меня попытаются убить.

Я не хотел иметь дела с головорезами. Я только хотел сосредоточиться на ней. И мой разум уже блуждал в мыслях о ее будущем.

Осторожно я выскользнул из постели, не разбудив ее, взял свой телефон и закрыл за собой дверь.

В кухне я налил себе порцию виски и набрал номер лучшего друга.

– Уже поздно, – вместо приветствия заметил Кристиано.

– Слишком поздно для исповеди?

– Хм-м… – В трубке раздалось шуршание. – Звучит серьезно.

– Это самая моя серьезная исповедь за всю жизнь.

– Слушаю.

Я признался ему во всем. Это не было покаяние. Я не жалел. Я совершенно не раскаивался, и мне не было стыдно ни за одну проведенную с Тинсли секунду.

Он уже знал, что я чувствовал по поводу ее отъезда на праздники. Так что, когда я сказал ему, что она вернулась в академию и я взял ее с собой в хижину, он никак не отреагировал. Наверное, он ожидал услышать нечто подобное.

Я рассказал ему про наш секс и про то, что он не такой, каким был с другими женщинами.

– Ты не причиняешь ей боль? – спросил он.

– Нет. И у меня даже нет в этом потребности. Настолько я ее обожаю.

– Это… что-то новенькое.

– Ага, это ново для меня.

Я объяснил ему природу наших отношений, но опустил некоторые детали. Он не знал, что я трахнул ее в рот в исповедальне и лишил девственности в церкви.

– Ее семья что-то подозревает? – спросил он.

– Она общалась с братьями почти каждый день. Они звонили справиться о ней. Она убедила их, что наслаждается праздниками в компании новых друзей.

– Если они узнают…

– Не узнают. Я поеду в академию уже завтра и прекращу с ней все отношения.

– Могу я говорить начистоту?

– Конечно.

– Господь простил тебя за твои прошлые прегрешения. Так что тебе уже нет необходимости самого себя наказывать. – Он помолчал и вздохнул. – Ты не создан для священного сана, Магнус. Это не было твоим призванием.

При этих словах у меня упало сердце. Эта мысль обитала где-то в моем мозгу, но услышать ее из уст друга – совсем другое дело.

– Ты ее любишь? – Я услышал сомнение в его голосе.

Он не верил, что я был способен на романтическую любовь. С чего бы? Я был королем боли и разбитых сердец.

До того, как встретил ее.

Чистое сердце, прекрасный ум, яркая душа. Я любил ее. Разве можно было иначе? Ее так просто было полюбить.

– Да. Я люблю ее всем сердцем.