– Прими душ. – Магнус запер входную дверь и кивнул на дверь слева по коридору.

«Не паникуй!»

Это же просто душ. Безобидный. Невинный. Моей промерзшей, с корками запекшейся крови коже идея понравилась.

Ему не пришлось меня уговаривать.

Скинув пальто, я положила его на небольшой диванчик. Когда я пошла в сторону ванной, он зашел в кухню и достал из шкафчика бутылку виски.

Его дом был таким, каким я его себе и представляла. Чистый, простой, здесь было ровно столько, сколько нужно – диван, стол, ванна и спальня. И почему-то в этом интерьере я чувствовала себя комфортно.

– А как полы? – Я посмотрела вниз в поисках пятен крови.

– Я отдал тебе приказ, Тинсли.

Принять душ.

Его властный тон меня успокоил, я немного расслабилась. Все, что мне нужно было сделать, это принять душ. А об остальном он позаботится сам.

Мне это было нужно.

Он нужен был мне сильнее, чем я готова была признаться даже себе самой.

Чем ближе я подходила к ванной, цокая каблуками по полу, тем сильнее ощущался его особенный запах, наполняя меня теплом и надеждой.

В его присутствии невозможно было не мечтать.

Зайдя в небольшую ванную, я положила тампон на туалетный столик и закрыла за собой дверь. Разделась. Повесила платье на крючок на стене. Кружевные трусики проще было выкинуть, но эти были мои любимые и самые дорогие. Я решила попробовать их отстирать.

Но сначала душ.

Сложив трусики в небольшой треугольник, я положила их в раковину. Чтобы уложить длинные, густые волосы в замысловатую прическу мне понадобилось два часа. Так что я решила их не распускать. Одернув шторку, я залезла в душ.

Я стояла там минут двадцать. Или дольше. Пока струи из красных становились прозрачными, я, как одержимая, нюхала его мыло и шампунь, наслаждаясь яблочным ароматом. Потом я скребла тело мочалкой, оттирая кровь, и особенно уделила внимание местам между ног.

Поток воды прочистил мне голову, а его аромат утешил мою душу.

«Наверное, я в него влюбилась».

Это была влюбленность? Или нечто иное?

«Нечто большее».

Это было сильнее физического притяжения. Он обнимал меня в ночь, когда, как мне казалось, погибли Джейден и Уиллоу. Он был рядом весь сегодняшний вечер, во время моего жуткого позора на танцполе. Он был рядом, когда я описалась. И не испытал отвращения. Он не добивал меня, когда мои дела были плохи. Наоборот, давал мне силы, не осуждая.

Меня еще никогда ни к кому так не тянуло. Даже когда он был жестоким и пугающим. Даже когда я его презирала. Когда он заставлял меня сидеть в его классе и часами зачитывать отрывки из Священного Писания. Даже тогда я хотела его так, как никого и никогда не хотела.

В ту ночь, когда мы впервые встретились, он сказал, что девяносто процентов обстоятельств – это реакция на них. А десять процентов случается независимо от моей воли.

И думая о своих чувствах к нему, я поняла, что непреодолимое влечение было теми десятью процентами, на которые нельзя повлиять. А значит, остальные девяносто зависели от того, как я буду на эти чувства реагировать.

Выключив душ, я выглянула из-за шторки в поисках полотенца. И первое, что я заметила – платье исчезло. Второе – я была не одна.

Я медленно задернула шторку обратно, чтобы прикрыть наготу. Застыв, я смотрела на Магнуса, который согнулся над ночным столиком. Держась одной рукой за край раковины, в другой он держал мои окровавленные трусики.

– Что за чертовщина? – меня пронзил стыд.

Но было что-то еще, непонятное и любопытное, в том, с какой увлеченностью он смотрел на мое грязное белье. Во мне зародилось мрачное наслаждение.

– Подойди. – Он провел пальцем по кровавому пятну и посмотрел на него с уважением.

Я и содрогнулась, и загорелась одновременно. Стянув полотенце с полки, я обернула его вокруг тела и завязала узлом. А потом встала возле Магнуса.

– Порой я забываю, что тебе всего восемнадцать. – Он открыл кран и молча, точно завороженный, смотрел на красную струю воды, исчезающую в сливе.

– Почему ты так говоришь?

– Твое отношение к некоторым вещам, ко мне, такое сдержанное и уравновешенное. Если ты расстраиваешься, то по достойному поводу. По значимым причинам. У тебя зрелый взгляд на вещи. Несмотря на гадости, которые вылетают из твоего рта, – его губы дрогнули. – Ты взрослая душой.

– Тебя что, так заводит кровь?

– Твоя – да. Это тебя пугает?

– Зависит от обстоятельств. – Мой голос дрогнул. От тревоги. От вожделения. – Ты хочешь пустить мне кровь?

– Нет. Я никогда не хотел тебя резать. И сегодня мне была ненавистна твоя боль. – Он сжал руку под струей воды в кулак. – Я ненавидел твою боль. И не хочу видеть ее снова. Но это… – Он разжал пальцы и провел большим пальцем по красной от крови ластовице. – В этом нет ничего постыдного или грязного. Она вылилась из тебя, из прекрасной интимной твоей части. Она означает жизнь. Твою жизнь.

Мое дыхание замерло.

Может, я спятила, но его слова мне понравились. Мне нравилось, что он не испытывает отвращения к менструации. В этом и была разница между мальчиком и мужчиной.

Но с Магнусом все было куда сложнее.

– Месяц назад… – я села на крышку унитаза, изумляясь тому, с какой легкостью он отмывает мое белье, – …когда я назвала тебя садистом, ты сказал, что обращался за помощью, что ты приехал сюда, стал священником и держал целибат девять лет. У меня много вопросов на сей счет. И мне было страшно их задавать. Я боялась, что ты не ответишь. Или я боялась, что ответишь…

– Задавай.

– Тебе нужно причинить боль, чтобы кончить?

– Не знаю.

– Как можно этого не знать?

– Это не простой вопрос. По крайней мере, теперь.

Он достал бутылку жидкого мыла и капнул небольшую каплю на ластовицу. Потом заткнул раковину пробкой, налил воду и положил белье отмокать.

– Встань. – Он вымыл руки и повернулся ко мне.

Я вздрогнула, но сделала, что он просил.

– Сними полотенце. – Голос его был низким, и в глубине души я знала, что он способен обнажить меня и в физическом, и в эмоциональном плане.

– Ты не хочешь переступать эту черту. – Мой пульс ускорился. – Ты сказал, что никогда не совершишь грех ради меня.

– Это твой выбор, Тинсли. Останься в полотенце, и я верну тебе платье и провожу до кампуса. Никаких наказаний за принятое решение. Мы вернемся к тому, с чего начали три месяца назад.

Обратно к ежедневному общению, нереализованному сексуальному влечению, ко все нарастающему напряжению, что не находит выхода?

– Или? – спросила я.

– Сними полотенце. Покажи мне свое изумительное тело, и мы поговорим о моем прошлом и нашем настоящем.

– Если я это сделаю… – Дрожа, я вцепилась в узел из махровой ткани у себя между грудей. – Мы пересечем линию, и пути назад не будет.

– Это просто линия, одна из многих. Я готов ее пересечь. Остальное зависит от тебя.

Почему теперь? Почему в ту ночь, когда у меня начались месячные? Возможно, месячные были препятствием к сексу? Но я знала, что это не так. Увидев, как он играет с моей кровью, я поняла, что Магнуса не отвращают менструации.

Если я это сделаю и нас поймают, то это будет его смертный приговор. Мама пошлет к нему Ронана. Тот заявится сюда посреди бела дня и приставит пушку к его голове. И спустит курок. Вот так.

И это меня уничтожит. Я не могла даже такого представить.

Разве игра стоила свеч?

Каждый ученик и учитель проведут на празднике всю ночь.

Никто не узнает.

Что бы там ни было, Магнус все спланировал, и он не верил, что я откажусь. Истина была написана в его неподвижной фигуре. Равнодушие на его лице не могло скрыть ранимость, которую он так старательно прятал. Он приготовился к моему отказу.

Я развязала узел, и полотенце упало на пол.

Слишком поздно я поняла, как это для него выглядит. Я была совершенно не похожа на женщин с его совместных фотографий. Знойные, сладострастные, с длинными ногами, дамы в расцвете профессиональной, сексуальной и социальной жизни. А не худенькие, низкие, безгрудые восемнадцатилетние девочки, которые еще только познают жизнь.

Эта мысль камнем упала мне на грудь, но я отказывалась сдаваться.

Я никогда не сконфузилась бы перед мужчиной, не прикрыла бы наготу.

Я выпрямила плечи.

Он пристально оглядывал мое тело, без всяких эмоций глядя на мою бледную кожу и женственные черты. Опершись бедром о туалетный столик, он поднес большой палец к подбородку и погладил губы, вчитываясь в меня так, словно я была документом, который надо было подписать.

Он был настоящим садистом.

– Когда-то у меня были особенные предпочтения в том, что касалось секса и женщин. – Он опустил руку и медленно подошел ко мне; его голос звучал соблазнительно. – До того как я стал священником, я причинял женщинам боль, чтобы кончить. Только добровольно. Женщинам старше меня. – Он свел брови и поставил руки на стену по обеим сторонам от моей головы. – Я никогда не касался кого-то моложе меня, а тем более девственницы.

Он заполонил собой все мое пространство, он согревал меня своим жаром. Я переминалась с ноги на ногу, пытаясь сгладить напряжение, из-за которого мое сердце истерически трепыхалось.

– Нужно ли мне причинять боль, чтобы кончить? – Он смотрел, как я сглатываю ком в горле. Его зрачки расширились. Это был человек, которого возбуждают страх и капитуляция. – Я жажду ее. Но в ней нет необходимости. Уже нет.

– Потому что ты стал священником?

– Нет. Потому что я встретил тебя. Ты парадокс. Ты не соответствуешь никаким из моих критериев. Ты молодая, невинная, хрупкая. В тебе нет ничего, что меня когда-то возбуждало. – Он посмотрел мне в глаза. – И я хочу тебя без жестокости и боли.

– Шрамы, которые ты оставил на моей заднице, могут тебе возразить.

– Ох, Тинсли, – он хищно усмехнулся. – Немного удушения и красных отметин ничто по сравнению с тем, какую боль я причинял другим. Но я не могу даже вообразить, что делаю тебе больно. Я не стану. Все во мне стремится тебя защитить. – Он приблизился, и его дыхание с запахом виски окутало мои губы. – Я тебя уважаю.

– А тех женщин ты не уважал? – Я положила ладонь ему на грудь. – Тех, кто позволял тебе причинять им боль.

– Нет. Я никогда никого не уважал. Никогда не был одержим женщиной. Ни о чьих нуждах не думал, и мне было плевать, с кем они трахаются. Я никогда не был моногамным. Никогда не был эмоционально доступен. Я был монстром. Мертвым внутри.

Под его напряженными мускулами гулко стучало сердце, возвещая, что он более чем жив.

– Но с тобой… – Он прикоснулся к моей шее губами. Они были как теплый велюр. А голос как ледяная сталь. – Я отчаянно, неодолимо одержим тобой.