От страха у меня тряслись поджилки. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и я вся сжалась в комок, когда отец Магнус, обернувшись, посмотрел на меня самым строгим своим взглядом.

– После ланча я решила пройтись. – Я вытерла потные ладони о юбку. – И заснула на лугу. Клянусь, я не хотела. Просто… Я не спала ночью и…

– Замолчи, – его резкий голос пронесся над классом, и я сглотнула.

Пристально глядя на меня, он сидел на краю своего учительского стола. Я не знала, что он собирался сделать и каковы были его намерения, но я сама поставила себя в такое положение. Так что по крайней мере я могла вести себя как взрослый человек.

– Я не стану перечислять все твои проступки. – Он постучал пальцем по столу. Тук-тук-тук. И его рука замерла. – Но в общем и целом ты заработала восемьдесят семь минут наказания.

– Что? Я не могла совершить так много…

– Тихо!

Больше всего мне хотелось исчезнуть, раствориться, и от силы, с которой я сжимала челюсть, она начала болеть. Он собрался бить меня восемьдесят семь минут? Господь всемогущий, я же не переживу.

Сколько ударов я смогу вынести, прежде чем потеряю сознание? Меня никто никогда не бил.

– Послушайте меня внимательно, мисс Константин. – Он соскочил со стола и подошел к огромному распятию, висящему на стене. – Вы отбудете свое наказание от и до без единой жалобы. Любая ваша небрежность в этом вопросе добавит к нему дополнительное время.

– Мне надо в туалет.

– Нет, – он согнул палец. – Подойди.

Я с неохотой пошла к нему, глядя прямо ему в глаза. Было непросто выдержать его взгляд. Его способность смотреть в глаза была лучше моей, а сам взгляд его был еще более высокомерным и угрожающим. Но я не доставила ему удовольствия увидеть, что я трушу. Я же Константин, черт меня дери, и буду вести себя соответственно. Так что, не отводя от него взгляд, я подошла поближе.

– Встань лицом к стене, – он указал на половицу у изножья мрачного распятия.

Меньше всего мне хотелось поворачиваться к нему спиной. Ни плетки, ни стека нигде не было, но на Магнусе был ремень. И он злобно хмурился. Значит, решил сделать мне больно.

И если я не встану туда, куда он указывает, он выпорет меня еще сильнее.

С этого места предо мной предстало нечто жуткое. Деревянные ступни Христа были размером с настоящие, они были прибиты к доске и заляпаны красной, изображающей кровь краской.

Кому могла прийти в голову идея повесить это в классе?

Я оперлась ладонями о стену и, чувствуя, как он подходит ближе, старалась унять дыхание. Каждый его шаг угрозой отдавался в моем сердце. Он поравнялся со мной, словно подавляя меня своей фигурой, обдавая меня жаром своего дыхания.

Он не касался меня. Лишь дыханием. Горячие, невидимые выдохи касались затылка и словно оборачивались удавкой вокруг шеи.

А потом огромная, неприятная рука оперлась о стену подле моей, и его губы прошептали мне в ухо:

– Прикоснись губами к его стопам.

– Фу! Что? – я подняла взгляд на распятие. – Я не собираюсь этого делать!

– Девяносто минут.

– Боже, вы о чем? Вы что, фут-фетишист?

– Девяносто три минуты.

– Вы серьезно? Сколько ртов касалось этих ног? – я повысила голос. – Это негигиенично.

– Девяносто шесть минут. – Его лицо было в паре миллиметров от меня. – Мы можем стоять так всю ночь, мисс Константин. Но вы будете целовать его ступни все отведенное время.

И он не валял дурака. Он даже не прикоснулся ко мне. Вместо физического насилия он пытался заставить меня целовать распятие долбаных девяносто шесть минут.

Да вы издеваетесь?

Было ли это лучше, чем синяки и рубцы? Я не знала. Я вообще не могла думать. По крайней мере тогда, когда он был так близко и дышал мне в шею.

Поднявшись на цыпочки, я прижалась к стене. Его дыхание окутывало меня. И бежать было некуда. За спиной я ощущала его сильное тело, которое словно стало моей клеткой.

Это казалось мне неправильным. Грешным. Запретным. Будь здесь кто-нибудь другой, мои мысли приняли бы иной оборот. Но в отце Магнусе было нечто необоримо сексуальное. Не только его мужественность и удивительно привлекательные черты лица. А его дыхание, то, как он всем распоряжался, как все время оказывался рядом со мной, как смотрел на меня с расстояния десятка сантиметров, прерывисто и горячо дышал мне в лицо. Так, словно хотел уложить меня на свой стол и грубо меня трахнуть.

Но я этого не хотела. Не с ним. А вот моя киска думала, что это отличная идея.

Потерять девственность было одним из моих приоритетов. Но отдать ее священнику? Этому священнику? Бред. Устрашающий бред.

И гениальная идея одновременно.

Если он меня отвергнет, ему придется меня исключить. А если он окажется таким же, как все остальные, и воспользуется ситуацией, то я заявлю на него и закрою эту школу ко всем чертям.

Только была одна насущная проблема.

– Мой мочевой пузырь… Болит. Пожалуйста… – Мольба в моем голосе переросла в стенание, которое должно было вызвать в нем толику симпатии, если таковая у него вообще имелась. – Пожалуйста, мне нужно в туалет…

– Еще одно слово, и время наказания удвоится. – Обшитая бархатом сталь – этот голос принадлежал человеку, которому неведомо сострадание.

Девяносто шесть минут покажутся бесконечностью при том, что мочевой пузырь вот-вот разорвется, а губы мои сейчас будут прижаты к изваянию распятого белого чувака.

– И прежде, чем мы приступим… – Он отступил и прислонился плечом к стене, и его глаза оказались в невозможной близости от моих глаз. – Кэрри сообщила, что девочки собираются перед мессой, чтобы посмотреть, как я бегаю по утрам.

Кэрри стукачка? Не потому ли, что она – старшая сестра на третьем этаже? Она и про себя сказала? Уж не она ли липла к окну вместе с остальными, пуская слюни на полуголого священника?

– С чего вы взяли, что кому-то интересно, как вы бегаете? – Я выгнула бровь, стараясь не обращать внимания на великолепные черты его лица.

– Значит ли это, что тебя там не было?

– О нет. Как раз-таки была, вместе с вашим шлюшьим фанатским клубом.

– Мне нужны все имена.

– Эм-м-м… Ну, конечно. – Я направила на себя большой палец. – Вот эта девушка, которая не стучит. И вообще, ешьте побольше углеводов. Отрастите брюшко. Потому что стиральная доска с восемью кубиками пресса… Она их распаляет. Может, вы не заметили, но на вас текут все девчонки школы.

Он пытался сохранить непробиваемое выражение лица, но все же в его чертах промелькнуло отвращение.

– Они называют это утренней молитвой. – Я таращилась на стену, упиваясь тем, что доставляю ему дискомфорт. – Подумать только, когда все ложатся в кровати, сколько шаловливых ручонок трогают себя в вашу честь.

– Хватит.

– Не вините девочек за то, что они себя исследуют. Поглаживать и…

– Девяносто девять минут. Еще добавить?

– Достаточно, – я стиснула зубы.

– Снимайте носки и ботинки.

«Что?» – но я не посмела произнести вопрос вслух. Ведь каждый из них добавлял еще времени. Черт возьми, мне не хотелось стоять на холодном полу, но деваться было некуда.

Стягивая ботинки и носки, я думала о том, что это было еще одно из наказаний.

Но он произнес:

– И белье.

Я затаила дыхание.

Всего несколько человек в моей жизни просили меня снять трусики, и это были парни, с которыми я хотела переспать. Я не многое знала про священников и их правила, но была уверена, что эта просьба достойна порицания. Звучало слишком интимно, слишком извращенно. Это был сексуальный намек, и никак иначе.

– О чем бы ты ни думала, прекрати. – Он приблизился и встал за моей спиной; его дыхание касалось моей шеи, а голос был глубоким и обжигающим. – Мне совершенно не интересно, что у тебя под юбкой.

Эти слова больно задели, меня ужалило его отвращение.

По коже пробежали унизительные мурашки, и боже, как же мне хотелось подавить содрогание. Даже теперь при мысли о том, что я никогда не буду такой округлой, как Невада, соблазнительной, как Кэрри, и привлекательной и стильной, как моя мать, голова моя невольно вжималась в плечи. Я была щуплой, плоскогрудой, саркастичной и хамоватой.

Я стояла перед ним, пристыженная, и знала, что, судя по раздражению, которое он источал, дальнейшего не избежать.

– Снимай. Их. Немедленно. – Бескомпромиссный приказ, от которого в груди все сжалось.

«Да пошел ты», – рвалось у меня из груди.

– Скажите это, мисс Константин. – Его подошвы стучали по полу, его близость дразнила. – Будьте острой на язык и удвойте время наказания.

А мне просто хотелось поскорее с этим покончить.

Просунув руки под юбку, я стянула трусики. Мягкая ткань заскользила по бедрам и застряла в районе коленей. Я пошевелила ногами. Белые трусики упали на пол, а этот человек даже не пошевелился.

Я быстро подняла трусики с пола. Когда я выпрямилась, он стоял совсем рядом в ожидании.

– «Послушание – это погребение воли и воскрешение смирения». Иоанн Лествичник. – Он кивнул на ближайшую парту. – Сложите вещи сюда. У вас три секунды.

Сомневаюсь, что Иоанн Лествичник, говоря о смирении, имел в виду женские трусики. Но я попридержала язык и сделала, что мне приказали.

К распятию я вернулась, остро ощущая свою наготу под юбкой. А отец Магнус смотрел только мне в лицо.

Он выжидал.

Ждал, когда я поцелую ноги статуи.

Я поставила ладони на стену. В грудной клетке глухо билось сердце, ударами выбивая: «Не делай этого! Не сдавайся! Беги, беги, беги!»

Я обуздала свой гнев и взглянула на изображение полумертвого Сына Божьего в одной лишь повязке на бедрах.

– Я тебя поцелую, жуткий голый Иисус, но ты не получишь от меня большего. Пока меня заставляют целовать твои ноги, я буду сыпать проклятиями в твой адрес каждую мерзкую секунду.

Если это еще не было девятым кругом ада, то я точно стремилась по направлению к нему. Я все ждала, что за эту цитату отец Угрюмость набавит мне еще минут, но он просто положил ладонь на лоб и вздохнул.

Тоже вздохнув, я прислонилась губами к древним ступням и попыталась забыть про микробов. В нос ударил запах заплесневелого дерева, но я старалась не думать и об этом.

Отец Магнус подошел к своему столу, а потом вернулся с Библией в руках. Он притащил стул, уселся, открыл книгу и стал читать.

Вслух.

Нет! Боже, только не это!

Он читал историю за историей, про древность и скучные поступки непонятных людей. Уроки смирения пронизывали каждый пассаж, но мне было насрать. Мои губы словно приклеились к изваянию. Я сняла белье перед священником. Я была измотана и не могла перестать переминаться с ноги на ногу из-за мочевого пузыря…

Черт возьми, не надо об этом думать.

Покрываясь потом, я стояла как можно спокойнее. Я не знала, что у меня между пальцами, на внутренней стороне локтя и между грудями есть потовые железы. А теперь узнала, потому что с них катился пот, пока он проникновенным голосом зачитывал вирши, а я пыталась не описаться.

Он перевернул страницу и поднял голову, внимательно поглядев на меня.

Во мне нарастало нестерпимое давление, огонь, дрожь, которые готовы были меня разорвать. Я стиснула бедра, попискивая от отчаяния, с каждой секундой теряя надежду.

Сколько минут прошло? Тридцать? Сорок? Я поняла, что не выдержу.

Я вертелась и крутилась, ерзая губами по пальцам на ступнях статуи. Я знала, что Магнус за мной наблюдает. И он знает, чего именно я хочу.

Время. Просто скажи мне, сколько осталось, долбаный ублюдок.

Не отрывая губ от статуи, я постучала по своему запястью.

Но он просто перевернул страницу и отвел от меня взгляд.

Я почувствовала напряжение между ног и поняла, что через несколько секунд мои мышцы не выдержат.

«Пожалуйста» – бессвязно всхлипнула я. Он услышал, но ничего не сделал.

Просто перевернул еще одну страницу.

На секунду я даже подумала, что готова удвоить наказание и сбежать в туалет. Но прежде, чем мой мозг успел отправить сигнал телу, я проиграла битву с мочевым пузырем.

Плотину прорвало, и по ногам заструился горячий поток. Моча забрызгала мне ноги и растеклась по деревянному полу, разбрызгивая желтые капли, которые долетали до его стула.

Струя изливалась, и это было одно из самых больших удовольствий и самых унизительных событий, которые со мной когда-либо случались. Я полностью потеряла контроль, испытала невероятное облегчение и жгучий стыд.

Щеки налились румянцем. Суставы заныли, и все мышцы в теле парализовало. Я не могла смотреть ему в глаза, но я его видела.

Боковым зрением я увидела, как он опустил голову, перевернул страницу Библии и продолжил читать вслух.

Я не слышала ни слова, слетающего с его губ. Лишь собственный, стучащий в ушах пульс. Шли минуты, и все мое сознание сузилось до лужи у меня под ногами, до прохлады остывающей мочи, холодящей ступни, и до деревянных ног под моими губами.

Моя гордость была глубоко задета. Глубже, чем если бы меня били, глубже, чем если бы применили телесное наказание.

Он все распланировал.

Осознав это, я прикрыла глаза. Ботинки, носки, белье – все было бы испорчено, если бы я их не сняла. Он знал, что я обмочусь.

Чертов извращенец.

Стоя с закрытыми глазами и прижатыми к ступням Христа губами, я исходила желчью и заливалась стыдом. Усталость сковала мышцы, и я начала терять равновесие. Плечи и шею скрутило. Но когда я услышала, как захлопывается Библия и скрипит стул, я поняла, что продержалась девяносто девять минут.

– Можешь отойти, – его голос раздался сзади, заставив меня содрогнуться.

Я не хотела шевелиться и открывать глаза. Я стояла в собственной моче, господи прости. Но оторвавшись от деревянных ног, я почувствовала наслаждение свободой и размяла челюсть.

Открыв глаза, я поглядела на пол. И меня окатила новая волна унижения. И ярости.

– И что дальше? – дрожащим, переполненным негодования голосом спросила я. – Тыкните меня носом в лужу?

– Нет.

– Вы же хотели, чтобы я обмочилась.

– Я хотел, чтобы ты извлекла урок. – Он аккуратно обошел меня и направился к шкафу.

– Вы всех студентов так унижаете?

– Нет. – Он взял ведро, швабру и бумажные полотенца и поставил все это возле лужи.

– Ну да. И сколько студентов обычно писаются у вас в классе за год? – «Пожалуйста, скажите, что все».

– Ты первая.

Твою мать. От этих слов мне стало в сто раз хуже. Я опустила взгляд на свои промокшие ноги, и к глазам подступили слезы.

Затуманенным взором я увидела его ботинки, сияющую черную кожу. Он коснулся моего подбородка костяшкой пальца и поднял мне голову, чтобы наши взгляды встретились.

– Иоанн Лествичник был прав. «Гордость делает демонов из ангелов, а смирение делает ангелов из демонов». – Он провел костяшкой пальца по нижней кайме моей губы, следя взглядом за своим движением. А потом он убрал руку и пошел к двери.

– Увидимся завтра на утренней мессе.