Как-то летним вечером, когда мне казалось, что с такой работы я вряд ли когда-нибудь смогу уволиться, я жевал упругие мясистые ножки краба, обмакивая их в соевый соус, и вдруг решил, что хочу научиться играть на фортепиано.

Более месяца небо застилала пелена желтой пыли, держалась необычно высокая температура, вызывая негодование у тех, кто не мог выносить один только запах разложения. В город срочно вызвали уборщиков, поддавшись на настоятельные просьбы домовладельцев и вполне обоснованные протесты убитых горем семей. Если зимой, когда работы мало, это беспокойство, то летом, когда работа делается в спешке, это настоящее путешествие через терновые кусты. Язык грубеет, края губ обветриваются, а суставы и мышцы скрипят и дребезжат. Пальцы, самая маленькая часть тела, немеют и болят. Принимать витамины, антибиотики, противовоспалительные средства и лекарства против усталости – все равно что покорно менять воду в вазе с уже увядшими цветами.

День был длинным, мы ужинали допоздна, когда мне вдруг пришла в голову мысль, которая окрасила мой разум так же быстро, как чернила листы китайской бумаги. Я подумал, что, если бы я мог каждый вечер нажимать на клавиши пианино своими руками, пусть даже неуклюже, и издавать гармоничные и красивые звуки, я бы смог на мгновение отвлечься от всей усталости и боли и мой разум был бы спокоен. Это спонтанная мысль, которую я не мог объяснить с точки зрения причинно-следственных связей, но, как только у меня возникло это желание, фортепиано стало для меня единственным выходом, и оно завладело моим разумом.

В музыкальном онлайн-сообществе я нашел преподавателя, который мог давать уроки игры на фортепиано в моем районе, и позвонил ей. По ее совету я купил подержанное цифровое пианино, заказал наушники, чтобы заниматься по ночам, и приобрел учебные материалы и нотные сборники, такие как Hanon и Realbook.

И вот каждый день я смотрел на непривычное зрелище: мозолистые пальцы рабочего, нажимающие на белые клавиши пианино. Иногда меньше десяти минут, иногда с начала утренних новостей и до полуночи, а по выходным, когда у меня не было работы, я оставался у пианино столько, сколько хотел.

И вот каждый день я смотрел на непривычное зрелище: мозолистые пальцы рабочего, нажимающие на белые клавиши пианино.

– Кажется, вы работаете усерднее, чем мои студенты в консерватории.

Прогресс давался мне не так легко, как я надеялся, но молодая преподавательница была добра и терпелива со мной все эти годы.

Моей первой фортепианной пьесой был детский стишок на стихи Ким Соволя. По какой-то причине эта песня еще больше увлекла меня, когда я стал взрослым. После окончания военной подготовки меня направили в роту охраны на армейский склад снабжения, и я бесчисленное количество раз напевал эту песню во время несения караульной службы.

«Мама и сестра, давайте жить у реки» – у меня щемит сердце, когда я напеваю эту последнюю строчку. Неизведанный берег реки, где в лучах солнца, льющегося в устье, мелькают кулики, а пышные камыши колышутся от дуновения ветерка. Действительно ли мальчик хотел попасть в такое место? Разве не хотел бы он оказаться в любой другой точке земного шара, если бы только мог уехать отсюда?

Когда пальцы левой руки отстукивают по клавишам ритм вальса, а пальцы правой следуют за ностальгической мелодией, тишина долгих ночей в караулке окутывает меня с головой. Я практически чувствую запах газеты, сложенной внутри железной будки, чтобы не было сырости. Мне хотелось поскорее освободиться от ограничений, оказаться в другом месте, там, где я действительно принадлежу себе. Может быть, именно поэтому я пел эту песню ночью, стоя у подножия стальной лестницы караульного помещения.

Песня Джона Леннона стала первой поп-песней, которую отец попробовал сыграть на фортепиано. Сидя за пианино Billy Studio, я внезапно вспоминаю устремленное то в ноты, то на свои пальцы, нажимающие на клавиши, лицо отца.

Я застрял в длинной очереди на мосту Ханнам и поставил машину на ручной тормоз. Когда я включил радио, расстроенный тем, что машина передо мной не едет быстрее, мне позвонил брат. Семь часов утра – слишком рано, чтобы шутить о чьей-то смерти. Я не сразу понял, что мой отец умер, пока не ответил на звонок, его голос был нехарактерно взволнованным.

Семь часов утра – слишком рано, чтобы шутить о чьей-то смерти.

Последним, что я увидел перед тем, как отца погрузили в крематорий, было лицо, в котором я с трудом узнал того, кого знал всю свою жизнь. Он упал в ручей перед домом, и вода обдала все его тело и раздула лицо. Глазные впадины, лоб и щеки сильно распухли, и лицо уже не имело нормального размера. На экране монитора в зале ожидания крематория имя моего отца было помечено китайскими иероглифами, означающими «покойный». Когда я увидел красную надпись «кремация» после его имени, у меня закралось подозрение, что незнакомое лицо, которое я увидел, могло быть не его.

Последним, что я увидел перед тем, как отца погрузили в крематорий, было лицо, в котором я с трудом узнал того, кого знал всю свою жизнь.

Мой отец, которого я помнил, был совершенно непостижимым человеком. Как может человек быть настолько злым? Почему его гнев никогда не утихал, прежде чем он выплескивал его на кого-то? Никому не хочется получить в руки мощную бомбу, которая может взорваться в любую секунду. С короткой спортивной стрижкой, которую он всегда делал, невысокий, но с крепким телосложением, мой отец был человеком, с которым трудно иметь дело. Я так и не встретил никого, кого мог бы назвать другом, поэтому я долгое время жалел о доброте своей матери. Ведь только она могла взять грязь с бомбы, смахнуть ее рукой, вымыть в чистой воде и держать близко к сердцу, зная, что любая жизнь, которая ее коснется, будет запятнана болью и обидой.

Как может человек быть настолько злым? Почему его гнев никогда не утихал, прежде чем он выплескивал его на кого-то?

Я нажимаю на клавиши пианино, чтобы вспомнить песню, которая играла по радио в машине на мосту Ханнам. В медленной мелодии все по-прежнему ясно. Как сильно я ненавидел своего отца в детстве. Как много вещей я планировал, анализировал и отбрасывал, чтобы уехать в другое место, куда-то далеко, куда-то, где будет лучше без него…

– Однако теперь я помню только хорошее.

Моя мать время от времени приезжала ко мне, иногда вспоминая об отце. Мне это не нравилось, но как мог я винить ее за то, что она хотела вспомнить того, кто давно ушел, оставив после себя только прошлое.

Через несколько лет после смерти отца мать снова стала слабой. Болезнь повторилась, и она покинула веселый дом своих внучек и вернулась в свою пустынную больничную палату. Жизнь, едва поддерживаемая светом воспоминаний, внезапно оборвалась под порывом ветра. В крематории, где был сожжен ее муж, от матери, ничем не отличавшейся от всех остальных, кто отдал свою плоть пламени, осталась лишь горстка пепла.

Жизнь, едва поддерживаемая светом воспоминаний, внезапно оборвалась под порывом ветра.

Ночь наступает без предупреждения. Как никто не может отвернуться от рассветного утра, так и тьма будет посещать меня каждую ночь без единого промедления, пока я жив. Так уж устроена природа. Иногда я устаю от ее безразличия, иногда успокаиваюсь от ее постоянства. Когда ночь так величественна и беспристрастна, все мысли становятся мелкими и незначительными.

Так уж устроена природа. Иногда я устаю от ее безразличия, иногда успокаиваюсь от ее постоянства.

– И все же отец всегда думал о тебе.

Я ничего не мог ответить на эти слова. Поначалу я злился каждый раз, когда она это говорила, но однажды мне показалось, что я понимаю.

Я снова придвигаю свой стул поближе к пианино. Передо мной простирается наполовину белая и наполовину черная клавиатура, такая же длинная, как мои светлые и темные воспоминания. Я играю один такт и ненадолго задумываюсь, потом два или три подряд, потом останавливаюсь и думаю о чем-то новом. То ли мои пальцы нажимают на клавиши пианино, то ли я роюсь в памяти? Ритмы и мелодии настолько длинные и разрозненные, что мне даже неловко называть их музыкой. Но, возможно, это мой собственный аккомпанемент, утешающий меня по ночам, когда меня одолевают ничтожные и глупые мысли.

То ли мои пальцы нажимают на клавиши пианино, то ли я роюсь в памяти?

Иногда я скучаю по своему отцу. Я отчетливее помню его ночью, после тяжелого рабочего дня. Я помню его уставшее лицо, когда он стоял передо мной с закрытым ртом, не в силах сдержать слезы, его неконтролируемый гнев и крики, его необычно короткие и толстые руки, когда он держал в молитве махонькие ручки моей мамы, лежавшей на больничной койке.

Иногда я скучаю по своему отцу.

Мои эмоции перемешаны, как клавиши рояля, светлые и темные, радостные и печальные. Наступит ли когда-нибудь время, когда у меня, как и у моей матери, останутся только приятные воспоминания об отце? Наступит ли когда-нибудь время, когда, подобно природе, подобно величию ночи, которая приходит без спроса и ожидания, все мрачные воспоминания исчезнут и только память о любви будет окутывать меня?

Наступит ли когда-нибудь время, когда у меня, как и у моей матери, останутся только приятные воспоминания об отце?