Датаисты придерживаются точки зрения, что не только распад публичной сферы, но и чистый прирост информации по массе вкупе с быстрым усложнением информационного общества делают идею коммуникативной деятельности устаревшей:

Общество XXI века слишком сложно устроено, и благодаря информационным технологиям эту сложность особенно легко заметить. <…> Обрабатываемой информации стало так много, что она превосходит «ограниченную рациональность» индивида. Человеческая повседневная коммуникация настолько страдает от этого, что постулаты Арендт и Хабермаса вряд ли соответствуют реальности. <…> В сегодняшнем обществе граждане больше не верят, что существует почва, на которой могла бы развернуться общественная дискуссия. Они просто перестали исходить из того, что, будучи членами одного и того же общества, они могут принимать участие в дискуссии. Публичность как идеал, который так ценили Арендт и Хабермас, так и не возникла³⁶.

В условиях эрозии коммуникативной деятельности Хабермас открыто заявляет о своей растерянности:

Я не очень понимаю, как в цифровом мире мог бы выглядеть функциональный эквивалент той коммуникативной структуры всеохватной политической публичности, которая возникла в XVIII столетии, но сегодня распадается. <…> Как могут в виртуальном мире децентрированных сетей <…> сохраняться публичность и схемы коммуникации, охватывающие все население?³⁷

Датаисты устремляются вперед и рисуют себе такую рациональность, которая совершенно обходится без коммуникативной деятельности. В big data и искусственном интеллекте они видят функциональный эквивалент распадающейся сегодня дискурсивной публичной сферы, по сравнению с которым хабермасовская теория коммуникативной деятельности выглядит устаревшей. Дискурс заменяется данными. Алгоритмическая обработка big data должна охватить все население. Датаисты утверждают даже, что искусственный интеллект слушает лучше, чем люди.

Мы можем назвать цифровой рациональностью ту ее форму, которая обходится без коммуникации и без дискурса. Она противоположна коммуникативной рациональности, которая направляет дискурс. Для коммуникативной рациональности, наряду со способностью обосновывать, оказывается важной готовность учиться. Хабермас пишет:

Ввиду своей доступности для критики, рациональные проявления могут быть также усовершенствованы: мы в состоянии исправить неудачные попытки, если удается выявить допущенные нами ошибки. Концепт обоснования тесно переплетен с концептом научения. В процессах научения аргументация тоже играет важную роль. Так, мы называем рациональным некое лицо, высказывающее обоснованные мнения и эффективно действующее в когнитивно-инструментальной сфере; однако эта рациональность остается случайной, если она не сочетается со способностью учиться на неудачах, на опровержении гипотез и крахе практических вмешательств³⁸.

Искусственный интеллект не обосновывает, а производит расчеты. Вместо аргументов – алгоритмы. Аргументы оттачиваются в дискурсивном процессе. Напротив, машинные алгоритмы все время оптимизируются. Тем самым они способны самостоятельно исправлять собственные ошибки. Цифровая рациональность заменяет дискурсивное научение машинным обучением (machine learning). Таким образом, алгоритмы подражают аргументам.

В датаистской перспективе дискурс – не что иное, как длительная, неэффективная форма обработки информации. В основе притязаний на правоту со стороны участников дискурса лежит недостаточно обработанная информация. По утверждениям датаистов, коммуникативная деятельность возможна лишь в условиях обозримого объема информации, поскольку ограниченный человеческий рассудок не способен перерабатывать большие массивы информации. Но цифровизация ведет к информационной пролиферации, которая выходит за рамки дискурса.

Датаисты верят, что big data и искусственный интеллект дадут нам способность окинуть все божественным всевидящим оком, которое на благо всего общества точно постигает и оптимизирует всю совокупность общественных процессов. Алекс Пентланд – директор Human Dynamics Lab в MIT и убежденный датаист – в своей книге Social Physics. How Social Networks Can Make Us Smarter пишет:

Большие данные открывают возможность рассматривать общество во всей его сложности, учитывая миллионы связей, которые люди устанавливают в ходе общения. Если бы у нас было «божественное око», всевидящий взгляд, тогда мы потенциально могли бы достичь подлинного понимания того, как функционирует общество, а затем и решить стоящие перед нами проблемы³⁹.

Направляемый человеческим разумом дискурс меркнет на фоне божественного взгляда big data. Тотальное цифровое знание делает дискурс ненужным. Хабермасовской теории коммуникативной деятельности датаисты противопоставляют бихевиористскую информационную теорию, которая обходится без дискурса. В картине мира датаистов нет места рационально действующему индивиду, который выдвигает притязания на правоту и аргументированно отстаивает их.

Дата-майнинг с применением больших данных и искусственного интеллекта находит оптимальное решение проблем и конфликтов общества, понятого как исчислимая социальная система, что выгодно всем его членам, поскольку они ограничены в своей способности обрабатывать информацию. Поэтому большие данные и искусственный интеллект принимают более интеллектуальные, более рациональные решения, чем человеческие индивиды с их ограниченной способностью обрабатывать большие объемы информации. С датаистской точки зрения цифровая рациональность многократно превосходит коммуникативную рациональность.

Датаисты убеждены, что человечество впервые в своей истории получило доступ к данным, которые дают ему тотальное знание об обществе. Они обещают нам мир без войн и финансовых кризисов, где распространение инфекционных заболеваний будет быстро обнаруживаться и подавляться. Пентланд пишет в 2014 году, что только данные могут предотвратить массовые смерти от пандемии гриппа. И на пути цивилизационного прогресса стоят лишь беспокойства по поводу частной сферы:

Главным препятствием на пути к этим целям служат соображения частной сферы и тот факт, что мы еще не достигли консенсуса по вопросу баланса личных и общественных ценностей. Не следует игнорировать те общественные блага, которые могла бы принести подобная сенсорная система. Следующая пандемия гриппа может унести жизни сотен миллионов людей, но мы, это очевидно, располагаем средствами предотвратить подобные катастрофы. Кроме того, мы можем не только радикально снизить энергопотребление в городах, но <…> проектировать города и пригороды таким образом, что преступность будет снижаться, а производительность и креативность – возрастать⁴⁰.

Датаистам видится общество, в котором нет политики. Если социальная система, как они аргументируют, достаточно стабильна, то есть если на всех общественных уровнях царит согласие с правящей системой, тогда оказывается ненужным политическое действие в эмфатическом смысле, которое было бы призвано достичь нового общественного состояния. Где исчезают классовые конфликты и конфликты интересов, там не нужны и партии. Там они становятся неотличимы друг от друга. Согласно датаистам, партии и идеологии имеют смысл лишь в таком обществе, которое пропитано системным неравенством, несправедливым распределением [благ] и классовыми различиями. В датаистской перспективе партийная демократия исчезнет в ближайшем будущем. На ее место придет инфократия как цифровая постдемократия. Политики заменяются экспертами и программистами, которые управляют обществом по ту сторону идеологии и независимо от интересов власти. Вместо политики – управление системой на основе данных. Важные общественные решения принимаются с опорой на большие данные и искусственный интеллект. Политический дискурс сохранится. Однако он отойдет на второй план. Всеобщее благоденствие и оптимизация социальной системы – результат прироста данных и развития интеллектуальных алгоритмов, а не дискурса и коммуникации.

Руссо, воодушевленный статистическим методом XVIII столетия, развивает арифметическую рациональность, которая обходится «без коммуникации» (aucune communication). Она противоположна коммуникативной рациональности. Руссо понимает общую волю (volonté générale) исключительно как числовую и математическую величину, которая объективно предшествует всякой коммуникативной деятельности и ею не ограничивается. Не коммуникация, но арифметическая операция, то есть алгоритм, выступает посредником общей воли. В труде «Об общественном договоре» Руссо пишет:

Часто существует немалое различие между волею всех и общей волею. Эта вторая блюдет только общие интересы; первая – интересы частные и представляет собою лишь сумму изъявлений воли частных лиц. Но отбросьте из этих изъявлений воли взаимно уничтожающиеся крайности; в результате сложения оставшихся расхождений получится общая воля⁴¹.

Руссо явно указывает, что утверждение общей воли происходит «без коммуникации» и даже при ее полном исключении. Тот факт, что граждане вступают в коммуникацию без дискурса, – условие возможности общей воли. Всякая коммуникация искажает общую волю. Поэтому Руссо даже запрещает образование политических партий и ассоциаций, потому что они играют на «различиях». Каждому следует придерживаться собственных убеждений, крепко держаться за личное мнение, а не принимать участие в дискурсе:

Различия становятся менее многочисленными и дают менее общий результат. Наконец, когда одна из этих ассоциаций настолько велика, что берет верх над всеми остальными, в результате получится уже не сумма незначительных расхождений, но одно- единственное расхождение. Тогда нет уже больше общей воли, и мнение, которое берет верх, есть уже не что иное, как мнение частное. Важно, следовательно, дабы получить выражение именно общей воли, чтобы в Государстве не было ни одного частичного сообщества и чтобы каждый гражданин высказывал только свое собственное мнение⁴².

На языке датаистов тезис Руссо звучал бы так: чем больше данных мы имеем, тем вернее опосредуемая ими общая воля. Дискурсы же, напротив, искажают результат. Тем самым Руссо оказывается первым датаистом. Его арифметическая рациональность, которая полностью отказывается от дискурса и коммуникации, напоминает цифровую рациональность. Руссоистский статистик при информационном режиме превращается в специалиста по информатике. В эпоху больших данных искусственный интеллект вычисляет всеобщую волю, то есть «общественное благо».

Коммуникативная рациональность покоится на индивидуальной автономии и свободе. Датаисты же, напротив, представители цифрового бихевиоризма, в котором отброшена идея свободного и автономно действующего индивида. Будучи бихевиористами, они придерживаются взгляда, что индивидуальное поведение поддается точному прогнозированию и управлению. Тотальное знание делает индивидуальную свободу ненужной:

[Ее] упразднение назрело давно. Автономный человек – это инструмент, используемый для объяснения того, что мы не можем объяснить иным способом. Он создан из нашего невежества, и по мере роста понимания исчезает сам материал, из которого он состоит. <…> Человеку как человеку мы с готовностью говорим «скатертью дорога». Только избавившись от него, мы обратимся к истинным причинам человеческого поведения. Только тогда удастся перейти от предположений к наблюдениям, от чудесного к естественному, от недоступного к управляемому⁴³.

В противоположность коммуникативной рациональности цифровая рациональность имеет своим исходным пунктом не индивида, а коллектив. С датаистской точки зрения автономно действующий индивид – это фикция:

Самое время отказаться от выдумки, будто индивид служит основой рациональности, и признать, что наша рациональность всецело определяется окружающим общественным устройством⁴⁴.

Наше поведение подводится под законы социальной физики. Датаисты считают, что между людьми, пчелами и обезьянами нет принципиального различия:

Преимущество социальной физики вытекает из того факта, что наши повседневные действия почти полностью задаются привычкой и основываются на том, что мы узнали благодаря наблюдению за поведением других людей. <…> Это значит, что мы можем наблюдать за людьми точно так же, как мы наблюдаем за обезьянами или пчелами, постигая закономерности поведения, реакций и обучения⁴⁵.

Алекс Пентланд расширяет дата-майнинг до reality-mining [38]. Люди опутаны так называемыми социометриками, которые тщательно протоколируют их поведение вплоть до телесных жестов и тем самым производят огромные объемы поведенческих данных. Майнинг реальности при помощи цифровых сенсоров делает все общество вычислимым и контролируемым:

Не пройдет и нескольких лет, как мы будем располагать поведенческими данными практически всего человечества, постоянно пополняя их. <…> И когда нам удастся построить точную визуальную модель человеческой жизни, тогда мы сможем достичь такого понимания и контроля над современным обществом, которые позволят лучше управлять сложной сетью людей и технологий⁴⁶.

Датаисты рассматривают общество как функциональный организм. От других организмов оно отличается лишь большей сложностью. Внутри общества как организма не бывает притязаний на правоту. Органы не обмениваются дискурсом. Значение имеет лишь такой обмен информацией между функциональными единицами, который повышает производительность. Политика и правительство уступают место планированию, управлению и созданию условий.

Бихевиористский подход к человеку оставляет открытым вопрос о его совместимости с основами демократии. В датаистском универсуме демократия сменяется инфократией данных, нацеленной на оптимизацию информационных обменов. Анализ данных при помощи искусственного интеллекта вытесняет дискурсивность публичной сферы, что можно считать концом демократии. Шошана Зубофф страстно выступает против датаистского представления о человеке:

И чтобы обновить демократию в ближайшие десятилетия, нам необходимо разжечь чувство возмущения и утраты по поводу того, что́ у нас пытаются отобрать. <…> На карту поставлено человеческое право на суверенитет над собственной жизнью и на авторство собственного опыта. На карту поставлены внутренний опыт, который формирует волю к воле, и общественное пространство, в котором можно действовать в соответствии с этой волей⁴⁷.

Для датаистов любой страстный призыв к свободе и демократии звучит как призрачный голос уже минувшей эпохи. Идея индивидуальной автономии и свободы человека, «воли к воле», согласно датаистам, была актуальна лишь непродолжительный период времени. Датаисты согласились бы с тезисом о смерти человека, который озвучил уже Фуко в «Словах и вещах»:

Человек, как без труда показывает археология нашей мысли, – это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек. <…> тогда – можно поручиться – человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке⁴⁸.

Сегодня морем, волны которого стирают лицо на песке, оказывается бесконечное море данных. Человек растворяется, превращаясь в убогий набор данных.