В эссе «Коллективный интеллект» теоретик медиа Пьер Леви рисует картину цифровой демократии, которая оказывается более прямой, чем сама прямая демократия. С его точки зрения, она должна разжижить застывшую представительную демократию через расширение коммуникации, через постоянную feedback [33]. Она напоминает концепт LiquidFeedback [34], программное обеспечение, которое применялось бы для формирования мнений и принятия решений внутри Пиратской партии [35], впрочем, утратившей сегодня значение:

Сегодняшняя демократия <…> находится в ситуации, когда решения должны приниматься постоянно, а оценка осуществляться непрерывно, и потому ответственный коллектив понимает, что в будущем ему придется иметь дело с последствиями собственных решений²⁵.

Вместо создающего дистанцию представления – присутствие и непосредственное участие. Цифровая демократия в реальном времени – это демократия присутствия. В ней смартфон становится мобильным парламентом, а дебаты ведутся круглосуточно, где бы мы ни находились. Демократия в реальном времени, о которой в самом начале эпохи цифровизации мечтали как о демократии будущего, оборачивается тотальной иллюзией. Цифровые стаи – это не ответственный и политически активный коллектив. В социальных сетях подписчики как новые подданные позволяют умным инфлюенсерам довести себя до состояния потребительского скота. Они деполитизируются. Алгоритмически обусловленный рост коммуникации в социальных медиа не является ни свободным, ни демократическим. Она создает новую форму незрелости. Смартфон как инструмент порабощения – нечто совершенно иное, чем мобильный парламент. Он ускоряет распад публичной сферы, потому что беспрестанно выставляет напоказ личное, словно мобильная витрина. Скорее уж он производит потребляющих и коммуницирующих зомби, чем зрелых граждан.

Цифровая коммуникация перенаправляет информационный поток, что разрушительно сказывается на демократическом процессе. Информации становится больше, однако она не попадает в публичное пространство. Она производится в приватных пространствах и пересылается в приватные же пространства. Поэтому Сеть не создает публичной сферы. Социальные сети усиливают подобную коммуникацию без общества. Инфлюенсеры и подписчики не образуют политической публичной сферы. Цифровые сообщества – товарная форма общества. В действительности они представляют собой commodities [36]. Они неспособны на политическое действие.

Цифровой сети не присуща амфитеатральная структура привычных массмедиа, которые собирают релевантные для всего общества темы и привлекают к ним внимание населения. Присущие ей центробежные силы дают публичной сфере распасться на мимолетные, управляемые интересами рои. Тем самым коммуникативное действие осложняется, поскольку ему требуется стабильность более просторной публичной сферы.

Наряду с проблемами, которые создает структурное преобразование публичной сферы, существуют общественные процессы, которые ответственны за кризис коммуникативной деятельности. Политическое мышление, согласно Ханне Арендт, «представительно» в том смысле, что «учитывает мнение других людей». Представление как присутствие другого при выработке собственного мнения – необходимое условие демократии как дискурсивной практики: «Я формирую мнение по тому или иному вопросу, рассматривая его с разных точек зрения, ставя перед своим мысленным взором позиции тех, кто не здесь, то есть я представляю их»²⁶. Для демократического дискурса необходима сила воображения, которая позволяет мне, «сохраняя свою идентичность, мыслить, перенесясь туда, где меня на самом деле нет»²⁷. Согласно Арендт, мышление, которое приводит к выработке мнения, в той степени «по-настоящему дискурсивно»²⁸, в которой оно актуализирует позицию другого. Без актуального присутствия другого мнение не дискурсивно, не репрезентативно, а аутистично, доктринально и догматично.

Присутствие другого играет ключевую роль для коммуникативной деятельности и с точки зрения Хабермаса:

Понятие коммуникативной деятельности требует рассматривать деятелей как тех, кто говорит и слушает, кто встает в отношение к чему-нибудь в рамках объективного, социального или субъективного мира и при этом выдвигает требования, которые другими могут быть либо приняты, либо оспорены. Тогда деятели не просто высказывают напрямую свое отношение к тому или иному аспекту объективного, социального или субъективного мира, но учитывают возможность, что их оценка будет оспорена другими деятелями²⁹.

Напрямую и про себя — не дискурсивное движение. Оно слепо к дискурсу. Дискурс – это движение туда и обратно. Латинское слово discursus означает бегание взад и вперед. В дискурсе мы в положительном смысле освобождаемся от собственной убежденности через другого. Только голос другого сообщает моему высказыванию, моему мнению дискурсивное качество. В коммуникативном действии я должен вообразить себе возможность такой ситуации, когда мое высказывание будет поставлено под вопрос. Высказывание, совершенно лишенное вопросительного знака, не имеет дискурсивного характера.

Сегодняшний кризис коммуникативной деятельности на метауровне может быть сведен к тому, что другой схвачен как исчезающий. Исчезновение другого означает конец дискурса. Это лишает мнение коммуникативной рациональности. Изгнание другого усиливает самопропаганду, состоящую в том, чтобы с помощью своих представлений индоктринировать самого себя. Такая самоиндоктринация производит аутистические инфопузыри, затрудняющие коммуникативное действие. Сто́ит самопропаганде усилиться – и дискурсивные пространства все чаще становятся эхо-камерами, в которых я едва ли слышу кого-нибудь, кроме себя.

Дискурс требует отделять свое мнение от собственной идентичности. Люди, не обладающие такой дискурсивной способностью, судорожно цепляются за свое мнение, потому что их идентичность оказывается под угрозой. По этой причине попытки их переубедить обречены на провал. Они не слушают другого, они непослушны. Но дискурс – это практика слушания. Кризис демократии в первую очередь есть кризис слышания.

Эли Паризер считает, что именно алгоритмическая персонализация Сети вредит публичному пространству:

Фильтры нового поколения изучают то, что вам, судя по всему, нравится: ваши предшествующие действия или то, что нравится людям, похожим на вас, – и пытаются экстраполировать эти данные. Это механизмы предсказаний, постоянно уточняющие теорию о том, кто же вы на самом деле, что вы сделаете и чего захотите дальше. Вместе они творят уникальную информационную вселенную для каждого из нас – я называю этот процесс возведением «стены фильтров» – и фундаментально меняют наш подход к восприятию информации³⁰.

Чем больше времени я провожу в интернете, тем сильнее моя стена фильтров нагружается информацией, которая мне нравится и которая укрепляет меня в моих убеждениях. Мне показывают только такие взгляды на мир, которые конформны моим собственным. Другая информация не показывается. Тем самым стена фильтров опутывает меня крепкой «Я-петлей».

Эли Паризер считает, что персонализация в Сети угрожает самой демократии. Общественно значимые темы, которые лежат за пределами непосредственных частных интересов, с его точки зрения, образуют базис и бытийное основание демократии. Персонализация интернета ответственна за то, что наш жизненный мир и горизонт опыта становятся все у́же, ограничиваются. Поэтому она ведет к разрушению демократической публичной сферы:

За стеной фильтров публичная сфера – пространство, в котором определяются и рассматриваются общие проблемы, – становится менее релевантной³¹.

Существенная слабость теории стены фильтров состоит в том, что сужение горизонта опыта в информационном обществе она объясняет исключительно алгоритмической персонализацией в Сети. Вопреки предположениям Паризера, распад публичной сферы не представляет собой чисто техническую проблему. Персонализация поисковой выдачи и ленты новостей играет лишь незначительную роль в этом разрушительном процессе. Самоиндоктринация или самопропаганда имеет место уже и в офлайне.

Постепенная атомизация и нарастающая нарциссичность общества делают нас глухими к голосу другого. Кроме того, они ведут к утрате эмпатии. Сегодня каждый – приверженец культа себя. Каждый разыгрывает и производит себя. Не алгоритмическая персонализация в Сети, а потеря другого, неспособность слышать ответственны за кризис демократии.

Дискурсивная ситуация, в которой стремятся к пониманию, имеет свои предпосылки и контекст. Она располагается в горизонте культурных самопонятностей и обычных социальных практик, который определяет коммуникативное действие дорефлексивно. Хабермас называет «жизненным миром» горизонт, образуемый взаимосогласованными моделями интерпретации. Он задает основополагающий консенсус, стабилизирующий коммуникативное действие:

Говорящий и слушающий напрямую договариваются в этом мире по какому-либо вопросу и общаются в пределах их совместной жизненной сферы; данная сфера остается для причастных к ней на заднем плане в качестве воспринимаемого интуитивно, непроблематичного и неразложимого холистического фона. Вербальная ситуация, складывающаяся вокруг той или иной темы, – это ограниченный срез того жизненного мира, в котором разворачивается и черпает ресурсы процесс понимания. Жизненный мир образует горизонт, а кроме того, предоставляет запас самоочевидных культурных образцов³².

Нетронутый жизненный мир возможен только в сравнительно гомогенном обществе, которое разделяет схожие ценности и традиции. Уже глобализация и обусловленная ею гиперкультурализация общества³³ разрушают культурные контексты и традиционные взаимосвязи, которые связывают нас в нашей совместной жизни. Сегодня не осталось конвенционально доступных форм идентичности, имеющих дорефлексивное значение. Мы больше не заброшены [37] в жизненный мир, который воспринимался бы как самопонятный и непроблематичный. Теперь этот мир – вопрос наброска. Горизонт, ранее считавшийся нерушимым и целостным, оказался затронут процессом радикальной фрагментации. Наряду с глобализацией распад жизненного мира ускоряют цифровизация и сети. Нарастающая дефактификация и деконтекстуализация жизненного мира разрушают «холистический фон» коммуникативной деятельности. Исчезновение фактичности жизненного мира невероятно затрудняет коммуникацию, ориентированную на понимание.

В условиях дефактификации жизненного мира возникают потребности и стремления создавать такие внутрисетевые пространства, в которых невозможен общественный опыт и опыт идентичности, то есть обустраивать сетевой жизненный мир, который будет восприниматься как самопонятный и непроблематичный. Таким образом, сеть тоже становится племенной. Появление сетевых племен как рефактификация жизненного мира распространено главным образом в лагере правых, где дает о себе знать насущная потребность в идентичности. Либеральный лагерь, состоящий из космополитов, обходится без оплеменения жизненного мира. В лагере правых нарасхват даже теории заговора как доступные варианты идентичности. Цифровые племена служат источником интенсивного опыта идентичности и принадлежности. Для них информация служит ресурсом идентичности, а не знания³⁴. Теории заговора особенно хорошо подходят для образования племенного биотопа в сети, потому что они делают возможными размежевания и исключения, которые конститутивны для трайбализма с его политикой идентичности.

Племенное размежевание и изоляция в сети не следуют из сетевой алгоритмической персонализации. Поэтому их нельзя объяснить эффектом стены фильтров. Цифровые племена замыкаются на себе за счет того, что они самостоятельно отбирают информацию и применяют ее в целях своей политики идентичности. В отличие от того, что утверждает тезис о стене фильтров, в своих информационных пузырях они постоянно сталкиваются с ситуациями и фактами, которые противоречат их убеждениям. Однако те попросту игнорируются, потому что не сочетаются с нарративом, задающим идентичность, ведь отказ от очевидностей равноценен утрате идентичности, которой следует во что бы то ни стало избегать. Поэтому племенные коллективы с их идентичностью отклоняют любой дискурс, любой диалог. Понимание стало невозможно. Выражаемое ими мнение не дискурсивно, а священно, потому что полностью совпадает с их идентичностью, которую они не могут предать.

В коммуникативной деятельности каждый участник претендует на правоту. Если другой с ним не согласен, тогда в дело вступает дискурс. Дискурс – это коммуникативная деятельность, которая пытается добиться понимания перед лицом других притязаний на правоту. Он опирается на аргументы, с помощью которых обосновываются или отвергаются притязания на правоту. Присущая дискурсу рациональность называется коммуникативной рациональностью.

У цифровых племен, как коллективов, основанных на идентичности, притязания на правоту не дискурсивны, а абсолютны, поскольку им не свойственна коммуникативная рациональность. Последняя связана с определенными правилами. От высказываемого мнения она требует критикуемости и аргументированности:

Проявление удовлетворяет условиям рациональности, если и поскольку оно воплощает в себе погрешимое знание, и имеет тем самым отношение к объективному миру, то есть отношение к фактам, и поддается объективной оценке³⁵.

В постфактическом цифровом и племенном мире выражаемое мнение больше не имеет никакого отношения к фактам. Поэтому ему не нужна рациональность. Оно не критикуется и не требует обоснований. Но тот, кто соглашается с ним, получает ощущение принадлежности. Поэтому дискурс уступает место вере и исповеданию. За пределами племенной территории – все враги, другие, которых следует завоевать. Трайбализм сегодняшнего дня, который наблюдается как в правой, так и в левой политике идентичности, разделяет и поляризует общество. Он превращает идентичность в защиту или в крепость, в укрытии которой отвергается всякая инаковость. Продолжающееся оплеменение общества угрожает демократии. Оно приводит к племенной диктатуре мнения и идентичности, при которой отсутствует коммуникативная рациональность.

Коммуникация сегодня тем менее дискурсивна, чем реже принимается во внимание измерение другого. Общество распадается на непримиримые идентичности без инаковости. Вместо дискурса – война идентичностей. Таким образом общество утрачивает общность, общий смысл. Мы перестаем друг друга слышать. Слышание – это политический акт, который скрепляет людей в общность и дает им способность к дискурсу. Оно учреждает мы. Демократия – это общество слышащих. Цифровая коммуникация как коммуникация без общности разрушает политику слышания. Мы начинаем слышать только самих себя. Складывается впечатление, что тем самым коммуникативному действию положен конец.