– …Дмитрий Кузьмич, я виноват – мне и отвечать перед императором по всей строгости!

– Илья Сергеевич, я ценю ваше благородство и готовность взять на себя всю вину, но ведь обстоятельства были чрезвычайные! Да и подчиненные Льва Николаевича повели себя не лучшим образом.

Пожилой интендант Горюнов недовольно кивнул на угрюмо насупившегося командира гарнизонной роты капитана Курдюмова. Тот молчал, поскольку Дмитрий Кузьмич был прав. Опростоволосились, и еще как. Не справились втроем с безоружными беглецами. Один дозорный скинут со стены, унтер-офицер Сомов заколот штыком собственного подчиненного.

Когда ночью другой унтер-офицер, Сидорин, поднял тревогу, обнаружив нападение на второй патруль, Курдюмову не сразу удалось разобраться в произошедшем. Пока нетрезвый врач привел в чувство единственного выжившего патрульного, пока тот смог внятно рассказать, что с ними случилось во время несения дозора, уже прошло какое-то время. И только дознание срочно разбуженного начальника тюрьмы майора Турубанова внесло окончательную ясность – троим узникам Секретного дома удалось бежать с помощью сообщника из числа тюремных надзирателей.

В то, что сбежавшие арестанты и их сообщник спрыгнули с двенадцатиметровой крепостной стены в бушующее озеро, никто особо не верил – это было бы чистым самоубийством. Да и выживший солдат этого момента не видел. Но каждому понятно, что в ледяной воде, да еще и в шторм, не продержаться больше четверти часа, а чтобы доплыть до берега в такую бурю, и целого часа не хватит. К тому же мало кто рискнет даже летом, по спокойной воде, доплыть от крепости до Шлисса.

Первым долгом бледный от недосыпа майор приказал выстроить весь личный состав гарнизона, и унтер-офицеры доложили ему о местонахождении своих подчиненных. Удостоверившись, что больше пропавших и пострадавших нет, он начал действовать, сосредоточился на обыске крепости, обоснованно полагая, что беглецы затаились где-то здесь, в здании нумерных казарм. Благо укромных мест здесь хватало в достатке, особенно в подземелье. А уже то, что сообщник имел доступ к ключам в караульной, делало этот факт неоспоримым…

Люди Курдюмова валились с ног после вечернего аврала с перетаскиванием провианта на верхние этажи, плохо соображали спросонья и не сразу смогли понять, что от них требуется снова лезть в подземелье казарм, которое к тому моменту затопило уже на пару футов. Но угроза начальства прогнать лентяев через строй и угостить шпицрутенами сделала свое дело – солдаты, быстро разделившись по трое, отправились тщательно обыскивать крепость.

Сам же майор не мешкая направился в Государеву башню, где находился единственный выход из крепости, ведущий к пристани. Проезд там закрывали ворота и две кованые решетки – герсы. Одна из них опускалась со второго яруса башни, а другая с боевого хода стены. Подъем этих герс производился при помощи воротов. Но тут все было спокойно, и никто из посторонних не появлялся. Караульные доложили, что лодочный сарай на берегу затоплен еще днем, а ялик, на котором вчера прибыл царский фельдъегерь, бурей сорвало с якоря. Ялик при этом чуть не затонул, черпнув бортами воды, и команда поспешила увести его в Шлисс, чтобы укрыться там от шторма в одном из городских каналов.

Так что люди капитана Курдюмова с полным основанием сосредоточились на тщательном обыске крепости. Но к утру, когда каждый уголок ее был проверен, стало понятно, что на территории крепости беглецов нет. Трое особо опасных арестантов и их сообщник из числа надзирателей Секретного дома бесследно исчезли. И можно сколь угодно успокаивать себя тем, что до берега им добраться не удалось, факт оставался фактом – первый побег в истории Шлисской тюрьмы сегодня ночью состоялся. И наказание за это понести кому-то придется – гнев государя будет ужасен. Особенно из-за третьего узника. Того, который был в маске.

* * *

– …Всем доброе утро! – приветствую я присутствующих, заходя в небольшой зал, залитый ярким солнечным светом.

Дав глазам немного привыкнуть к нему, с интересом оглядываю сидящих за длинным дубовым столом. Во главе стола восседает какой-то величественный темноволосый священник лет пятидесяти на вид, с ярко-синими лучистыми глазами, явно из одаренных. Рядом с ним сидит Алексей, по другую руку Петр Южинский. Следом за Алексеем очень колоритный старик, седой как лунь, с пронзительным взглядом серых глаз.

– И вам доброе, сын мой! – улыбаясь, за всех отвечает священник. – Приветствую вас в нашей скромной обители. Я ее настоятель, отец Нектарий. А это еще один наш дорогой гость – отец Володар, – указывает он на старца.

Один «отец» – уже много. А два таких патриарха – так и вовсе перебор. Ладно, посмотрим, во что это все выльется и к чему такие интересные гости.

– Павел Алексеевич Стоцкий, – представляюсь я, склоняя в ответ голову.

Вижу пустую тарелку и столовые приборы рядом с Южинским – так надо понимать, что это место приготовлено для меня. Прохожу к столу и, перешагнув через скамью, спокойно усаживаюсь рядом с Петром. Все почему-то выжидающе смотрят в мою сторону. Но чего они от меня ждут – непонятно.

Единственное, что приходит на ум: я как-то умудрился нарушить строгие монастырские правила. Ну, извиняйте, сами мы не местные… Я смотрю на Петю и вопросительно приподнимаю бровь: ну, мол, хоть намекни, в чем я сейчас так крупно накосячил?

Южинский краснеет, как юная девица, и спешит объяснить всем мое дремучее невежество:

– Прошу извинить Павла Алексеевича, мой друг многого не помнит после вреда, нанесенного инквизиторами его дару.

– Пустое, Петр Михайлович! – по-доброму улыбается настоятель. – Тут и извиняться не за что. Просто давайте все вместе еще раз прочитаем «Отче наш», а Павел Алексеевич постарается вспомнить молитву.

Все тут же складывают руки на груди и начинают вполголоса читать «Отче наш». Ну, теперь понятно – перед едой каждый раз нужно читать молитву. Конечно, я слышал ее, и не раз. Но слов не помню, хоть убей. А вот сейчас, слушая голос Петра, слова сами всплывают в голове, будто на подкорке где-то записаны.

Вспомнив последнюю часть короткой молитвы, я уверенно заканчиваю ее вместе со всеми, осеняя себя крестом:

– …и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!

– Вот видите, Петр Михайлович, не может добрый христианин забыть нашу главную молитву, – довольно улыбается настоятель, – истинная вера всегда пребывает с нами, грешниками. Господь не оставляет своих детей, ни в здравии, ни в болезни.

Мне показалось, что седой старик едва заметно усмехнулся на эти слова отца Нектария. Он вообще выглядел несколько странно для священника и тем более для монаха. Черной рясы на нем не было, вместо нее широкая рубаха из льняного холста со странной вышивкой по вороту и рукавам. Поверх нее надето то, что моя бабушка называла душегрейкой – некое подобие теплой безрукавки, отороченной по краю овчиной.

– Паша, тебе нужно было подойти за благословением к настоятелю Нектарию и приложиться к его руке, – тихо шепчет Южинский.

Ну, вот это вряд ли. К такому я точно не готов. Как и к тому, чтобы считать себя рабом божьим. Нет, я полностью согласен с тем, что люди – это создания Бога, но уж никак не рабы. Это анахронизм, оставшийся с древних, рабовладельческих времен. Хотя почему древних? Разве местное крепостничество не то же рабовладение? Так ли сильно отличается крепостной крестьянин от раба в латифундии римского патриция? Да и далеко не всех людей я назвал бы братьями и божьими созданиями. Встречал в своей жизни и таких, что точно прямиком из ада вылезли – им отец скорее сатана, чем Бог.

Покормили нас просто, но сытно – до сих пор идет пост. Картошка, разного вида соленья – огурцы, грибочки, капуста… И хотя сам настоятель был крайне сдержан в еде, для нас ее не пожалели. И я снова не отказал себе в удовольствии наесться досыта. Кто знает, что будет с нами дальше, а силы нужно срочно восстанавливать. На мой дар, как оказалось, надежды мало – сегодня он есть, а завтра его нет. И расходуется он пока слишком быстро.

– Что ж, дети мои, вижу, что вы насытились, пришло время поговорить нам о вашем будущем, – заметив, что мы закончили с едой и допили горячий ягодный отвар, из-за стола поднялся настоятель. – Петр Михайлович и Алексей Петрович с утра уже исповедовались мне, теперь пришла ваша очередь, Павел Алексеевич.

А вот это очередная засада… К исповеди я тоже не готов. Врать настоятелю мне совсем не хочется, а рассказать о себе всю правду я никак не могу. Где гарантия, что меня отсюда прямиком в инквизицию в кандалах не отправят? Одно дело заговорщики – они все же люди свои, и совсем другое – душа иномирца, вселившаяся в тело местного аристократа. А вдруг это происки дьявола?

Заметив мою растерянность, неожиданно вмешался молчавший до этого старец.

– Нектарий, позволь сначала мне поговорить с Павлом Алексеевичем. Так будет лучше.

– Как скажешь, Володар. Я не против, – на удивление легко соглашается настоятель.

Старец делает приглашающий жест и кивает мне на дверь. Мы проходим по коридору чуть дальше, и меня заводят в небольшую келью, где из всей обстановки только стол с двумя короткими скамьями да икона в красном углу. Впрочем, иконы здесь на каждом шагу, даже в трапезной их несколько штук. И в келье, где я ночевал, тоже. Но что меня удивило, старик не перекрестился на темный лик Спасителя, как здесь принято. Даже не взглянул на него.

Садимся за стол. Володар какое-то время пристально смотрит на меня, потом внезапно спрашивает:

– Как мне к вам обращаться, незнакомец? Что вы не Павел Стоцкий, я знаю. Но как ваше настоящее имя?

* * *

Илья Сергеевич положил перед собой чистый лист бумаги, окунул перо в чернильницу. Уверенно вывел на листе заголовок «Рапорт». Задумался на секунду и, уже более не сомневаясь, продолжил, отступив чуть ниже: «Довожу до сведения Вашего Императорского Величества, что сегодня ночью, воспользовавшись невиданными наводнением и непогодой, обрушившимися на Шлисскую крепость, а также и помощью сообщника из числа надзирателей Секретного дома…»

Ровные строчки рапорта ложились на бумагу, и майор Турубанов испытывал ни с чем не сравнимое, мстительное удовольствие, докладывая царю, что узники секретного подземелья, которых он так боялся и ненавидел, сбежали из самой охраняемой тюрьмы империи. Дописав рапорт, Илья Сергеевич откинулся в кресле и, усмехнувшись, покачал головой.

Ну, Пашка, ну, отчаянная голова – весь в покойного Алексея! С детства был заводилой и непоседой, таким и остался. Помнится, Алексей рассказывал, как еще будучи ребенком, его девятилетний наследник подбил своих сверстников из дворни пойти покататься наперегонки на льдинах по реке, протекающей рядом с их имением. Пострелов со льдин потом, конечно, сняли и в назидание выпороли розгами на конюшне. Причем зачинщик получил не меньше остальных. Но описывая Пашкины шалости, друг всегда довольно смеялся, приговаривая гордо: «Весь в меня, не то что младший нюня!»

А Сережка и впрямь был немного трусоват с самого детства. Вроде и тянулся за старшим братом, вроде и брал с него во всем пример, но куда там ему до Пашки. А уж как Сергей свалился с лошади и повредил ногу, так стал он совсем осторожен и больше участия в безрассудных приключениях брата не принимал. Вот и выросло из него…

Илья Сергеевич вернулся мыслями к Павлу. Он сердцем верил и чувствовал, что этот и в ледяной воде выживет. Не пропадет, выплывет. Еще и друга своего – Южинского – за собой вытянет. А вот в загадочном узнике, скрывающем лицо под маской, Турубанов не был так уверен, как и в надсмотрщике, оказавшемся их сообщником. Просидеть три года в подземелье на каше и воде – это вам не шутки. После такого дар неминуемо ослабнет, даже если он и восстановился после инквизиции. Ну, а Ладислав – тот и вовсе был из «простецов», такому ни за что не выжить среди льдин…

Майор сложил рапорт, хотел было запечатать его, но… передумал. Незачем. Фельдъегерь не упустит случая засунуть нос в распечатанный документ, вот пусть и узнает, что содержалось в том секретном приказе, который он доставил в крепость день назад. А там глядишь, и другим по большому секрету расскажет, как царь велел жестоко умертвить узников. Узнают другие – узнают и в кланах, вот кому это точно не понравится… Но на этом месте Турубанов запретил себе дальше думать.

Теперь нужно написать прощальное письмо сыну. Илья Сергеевич потянулся за следующим листом и с любовью вывел первые слова:

«Дорогой мой сын! Хочу, чтобы ты знал, что долг, висевший надо мной перед Павлом Стоцким, за спасение твоей жизни, выполнен. Ты знаешь, что два месяца назад он оказался в тюрьме, вверенной мне приказом государя в попечение. Но вчера здесь произошло вот что…»

Описав все произошедшее, включая подлый приказ Николая, майор дал сыну еще несколько распоряжений по части имения и их городского дома, душевно простился с ним и закончил свое письмо словами: «С любовью, твой отец».

Потом перечитал написанное, сложил письмо и запечатал его личной печатью. Дошел по коридору до кабинета интенданта и, постучав, вошел.

– …Дмитрий Кузьмич, не в службу, а в дружбу, передай это письмо моему сыну, когда будешь в следующий раз в Петрополе. Ты же понимаешь, что скоро меня арестуют, и нам с ним уже вряд ли придется свидеться. А с дознавателей станется и уничтожить это личное послание.

Турубанов помолчал и добавил с горечью, останавливая возражения сослуживца:

– Про суровый нрав нашего нового царя ты и сам прекрасно знаешь: каторга – это меньшее, что мне грозит за побег секретных узников. А как долго проживет бывший начальник тюрьмы среди обозленных каторжан? Думаю, мне даже и до острога не дойти, они раньше убьют, в первую же ночь.

– Да что ж ты себя раньше времени хоронишь, Илья Сергеевич?! – всплеснул руками пожилой интендант. Потом перекрестился.

– Я знаю, о чем говорю. Просто поклянись, что никому не расскажешь про наш разговор и передашь мое прощальное письмо сыну. О большем не прошу. А рапорт на имя государя, в котором беру всю вину на себя, я уже написал. Сейчас отдам его фельдъегерю, и дело с концом. Останется только привести Секретный дом в порядок до того, как придет приказ о моем аресте.

Дмитрий Кузьмич покачал головой, но письмо забрал. Грех не выполнить последнюю просьбу порядочного человека. Турубанов – честнейший офицер, служака каких поискать, и вот такое горе…

– Не сомневайся, Илья Сергеевич. Письмо твое сыну передам – клянусь! И никому о нем не скажу.

– Ну и хорошо. Буду молиться за тебя на том свете, и ты не поминай меня лихом. А сейчас прости, важных дел еще осталось много.

Майор вышел за дверь и привалился спиной к стене. Выдохнул. Главное сделано – сын узнает всю правду и поймет его. Честь рода Турубановых останется незапятнанной. А теперь нужно вызвать фельдъегеря и отдать ему рапорт. Озеро с утра почти успокоилось, вскорости можно ожидать возвращения ялика.

* * *

– …Что вы имеете в виду, Володар? – тяну я время, лихорадочно соображая, что мне делать дальше? То ли признаваться, то ли с боями прорываться на выход. Только дальше-то куда бежать?

– Я вам не враг. Скажу больше – это мы вас сюда призвали.

– Кто мы? И зачем?! – От таких откровений весь мой боевой задор разом схлынул, осталось только полное недоумение.

– Так сразу не объяснишь, это долгая история. Но первые значимые плоды это уже принесло – сегодня ночью вы спасли от смерти нашего истинного государя – Алексея Петровича.

Я, конечно, уже что-то подозревал, но новость все равно оказалась шокирующей.

– Он тоже Романов?

– Не просто Романов! – поправляет меня старик, назидательно поднимая вверх указательный палец. – Он единственный из них истинно русский! Тот, в ком нет ни капли иноземной крови. Праправнук самого Петра Алексеевича Романова, законный правнук его старшего сына Алексея Петровича, названный в его честь. И не от какой-то иноземной принцески, а от настоящей русской княжны.

– Как такое возможно? – опешил я. – Разве его не казнили за участие в заговоре против отца?

– Все это ложь и подлый навет! – возмущенно восклицает старец. – Не было никакого заговора. Просто церковь, волхвы и столбовые дворяне потребовали от царя-отступника соблюдения условий Тройственного Договора, а новое дворянство выставило это в дурном свете, все вывернув, как им было выгодно. Вы ведь знаете об этом Договоре?

– Слышал от Южинского.

– Только от Петра? А разве в вашем прошлом все было не так?

– Нет. У нас никакого Тройственного Договора не было. По крайней мере, нашим историкам о нем ничего не известно.

Ну, вот… сам не заметил, как подтвердил своими же словами, что я иномирец. Теперь уже придется идти до конца. Отступить не получится – «позади Москва».

– Меня зовут Константин.

– Хорошее имя. А по батюшке как?

– Константин Алексеевич. Но можно по-простому: Костя.