Пока мы играем в гляделки с Южинским, тюремщик подошел к краю ограждения, высоко поднял фонарь и кому-то посигналил. Где-то вдалеке на озере в ответ вспыхнул тусклый свет. Я увидел темное пятно на том месте, где недавно был ответный отблеск. Лодка? А еще вдалеке увидел полоску тусклых огоньков – судя по всему, это тот городишко, мимо которого мы проезжали когда-то на карете, перед тем как спуститься на зимник по льду озера.

– Вам, одаренным, ни холод, ни ледяная вода нипочем, – Ладислав повернулся к нам. – Немного продержитесь, а там вас на лодке подберут.

– А как же вы?

– Я останусь. Тут есть еще несколько… – тюремщик замялся, – наших сторонников. Попробую их вывести.

Я удивленно посмотрел на тюремщика – а он ведь не так прост, как казался мне раньше: речь у него правильная, не лебезит перед одаренными. И сам побег явно готовился основательно, как будто «спасатели» предвидели и это невиданное наводнение, и непогоду. Но разве такое возможно? Да и прыгнуть в бурлящую ледяную воду может только отчаянный человек, не дорожащий своей жизнью. Так кто же такой этот загадочный Маска-Алексей?

Додумать мне не дали. Послышался топот сапог, из-за привратной башни на стену вышел патруль с факелом. Огонь шипел, плевался искрами в водяной взвеси, но не гас.

– Плеха хохрикая! – непонятно и зло выразился Алексей, отступая к стене.

В патруле трое, впереди усатый унтер-офицер с палашом на перевязи. У всех солдат ружья со штыками за спиной, их они и сдергивают с плеч.

– Эй! Кто там! – унтер вытащил палаш из ножен. – А ну, стоять! Стрелять будем.

– Прыгайте! – отчаянно крикнул Ладислав, подталкивая Алексея к парапету.

– Поздно, – мрачно буркнул Маска, выходя вперед. – Мы сдаемся!

Сдаемся?!! Мы?!! С какого хрена? Кровь бросилась мне в голову. Я почувствовал, как часто забилось сердце, и в ответ полыхнул в груди дар. Капли дождя будто застыли в воздухе. Как в замедленной съемке унтер-офицер начал медленно открывать рот, пуча глаза. А я уже летел к нему, с легкостью обходя Ладислава и Алексея. Краем глаза успел увидеть лицо обалдевшего Южинского и тут же врезался в караульных, снося их, как сносит шаром кегли в боулинге.

Толкнул крайнего к парапету солдата и, схватив его поперек туловища, перекинул через ограждение. Тот даже крикнуть не успел, кулем улетел в темноту. Второму на автомате заехал локтем в голову с разворота – тело у меня, может, и чужое, но знание приемов-то никуда не делось, оно уже давно на подкорке записано. Солдат беззвучно сложился. При этом ружье, которое он успел сдернуть с плеча, очень удачно угодило штыком в живот унтера. Усатый, охнув, выронил свой палаш и схватился за живот. С левой неуклюже врезал ему вдогонку в подбородок кулаком. Ну, это я так думал, что неуклюже. А на самом деле получилось у меня неожиданно резко и акцентированно, благодаря дару Стоцкого.

Мое состояние «муха в янтаре» вдруг выключилось, я обнаружил, что стою над валяющимися под ногами тюремщиками. Солдат сразу вырубился после удара в голову, а унтер-офицер сучил ногами, изо рта у него шла кровавая пена. И хрипел он так, что я мигом осознал две вещи: первая – усатый не жилец. Вторая – он будет потом являться мне во сне. И вот так же хрипеть, умирая раз за разом.

– Паша… – ошарашенно прошептал бледный Южинский, вытирая мокрое лицо и оглядывая поле битвы.

– Прыгайте! – закричал Ладислав, вновь подталкивая Алексея к парапету. – Скоро встречный караул пройдет!

– Ты тоже уходишь с нами! – в голосе Маски лязгнуло железо.

Тюремщик послушно кивнул.

Алексей залез на ограждение, перекрестился размашисто и с поразительным спокойствием сиганул вниз, с силой оттолкнувшись ногами. Бесстрашный человек! Я оглянулся. Унтер уже перестал сучить ногами, даже закрывать ему глаза не пришлось. Я схватил Южинского за рукав и подтолкнул к парапету, не оставляя Пете времени на всякие неуместные сейчас переживания. Дождался его прыжка и потом сам, не раздумывая, сиганул вниз.

Короткий полет, и я падаю в обжигающую ледяную воду. От неожиданности у меня резко перехватывает дыхание, и я камнем иду на дно. Но глубина здесь и правда оказалась небольшой – уйдя под воду, я почти сразу же коснулся ногами каменистого дна и, мощно оттолкнувшись, устремился вверх. Вынырнув на поверхность и отдышавшись, огляделся, высматривая в темноте Алексея, Ладислава и Петю. Волны были такими высокими, что меня то и дело поднимало на их гребни – никогда не думал, что такое возможно на Ладоге.

Холод пробирал до костей. Я, конечно, не раз окунался в прорубь на Крещение, да и после баньки бывало с друзьями нырял в реку, когда на улице температура приближалась к нулю. Но одно дело – окунуться рядом с мостками в спокойную воду, а совсем другое – бороться с волнами в ледниковом озере, дожидаясь, когда тебя подберут неведомые спасатели.

Неподалеку, отплевываясь от воды, выныривает голова Южинского. Ну, слава богу – один нашелся. А вот двоих других я пока не вижу.

– Ищем Алексея! – перекрикиваю я шум волн и завывание ветра.

– Вон он! – машет рукой Петя. – Кажется, его сносит течением.

Всматриваюсь в ту сторону до рези в глазах и, наконец, замечаю голову, мелькающую среди волн. Не сговариваясь, мы с другом плывем в ту сторону. Похоже, наш Маска не очень хорошо плавает или просто ослаб, находясь долгое время в подземном каземате. Надо спешить, пока он еще держится.

Не зря я торопился – мы еще не доплыли до него, а он уже совсем выбился из сил, и его голова стала скрываться под водой.

– Придется нырять! – кричу я Петру и, набрав в грудь побольше воздуха, погружаюсь в воду.

Здесь не слишком глубоко, и я надеюсь найти Алексея в кромешной тьме. Небольшой опыт в спасении утопающих у меня есть. Однажды в молодости мне уже довелось спасать товарища, перебравшего с алкоголем на первомайском пикнике и сдуру решившего переплыть реку, чтобы покрасоваться перед девчонками-однокурсницами. Но там дело происходило днем, и в воде была хотя бы минимальная видимость, а здесь-то ни хрена не видно!

Ныряю раз, другой, но все без толку. Кажется, отыскать его здесь выше моих возможностей. Как бы мне помог сейчас дар! Но его действие, похоже, подчиняется каким-то иным законам, пока не подвластным мне. Отдышавшись, готовлюсь нырнуть еще раз. Иначе Алексея утащит течением, и ему уже никто и ничто не поможет. На Петю сейчас никакой надежды – он сам еле держится на плаву. И, слава богу, в третий раз я все-таки натыкаюсь на нашу пропажу и, подхватив его за ворот рубахи, тащу наверх.

Теперь главное – продержаться, пока нас не подберет лодка. А спасатели что-то не торопятся. И немудрено – поди, отыщи нас среди бушующих волн, да еще попутно справляясь с сильным течением, норовящим утащить все, что можно и нельзя, в сторону Невы.

– Ладислав! – ору я, перекрикивая шум волн и ветра, одновременно подавая сигнал тем, кто на лодке. Надежды, конечно, мало, но вдруг услышат?

Мне кажется, прошла целая вечность, пока из темноты появился нос большой темной лодки. А может, она только показалась мне большой, потому что силы мои были на исходе, и зрение уже подводило меня. Холод сковал мое тело ледяными обручами, промораживая до костей, – вот-вот и сам я пойду на дно. Как там говорил важный офицер после нашей казни – «…кому суждено утонуть, повешен не будет»? Ладно, стану первым, на ком этот афоризм не сработает. Выживу всем врагам назло!

Еще как-то умудряюсь подтолкнуть обессиленного Алексея в протянутые с лодки крепкие мужские руки, но у самого сил не хватает даже уцепиться скрюченными пальцами за борт. Когда меня с силой выдергивают из воды, я падаю кулем на дно лодки, пытаясь отдышаться. Следом приземляется Южинский. Придя в себя, обнаруживаю, что лежу в воде – то ли лодка протекает, то ли бортом черпанула.

– Где Ладислав?! – поднимаю я голову, обращаясь к спасателям: – Ищите, еще один должен быть!

Как назло, опять начинается сильный дождь, на нас кто-то накидывает широкие морские куртки с капюшоном.

– Растирайтесь! – это я обращаюсь уже к окоченевшим Алексею и Петру. Пытаюсь показать им пример. А у самого руки и ноги дрожат после пережитого приключения, и губы тоже.

– Не видно ни зги! Больше вроде нет никого!

– Посвети, дай больше огня!

– Да не найдем мы Ладислава в этом ноевом потопе! Одна надежда – что сильным течением его вынесет на берег.

– Но у берега льдины прибились!

Я слушаю голоса наших спасителей и с удивлением узнаю среди них женский – это та девушка с ямочками на щечках и красивыми глазами, что угостила нас в таверне. Но сил нет даже задуматься над таким странным совпадением. Мужчины вяло переругиваются, напряженно вглядываясь в темноту, наша лодка начинает раскачиваться все сильнее. Шторм и не думает утихать.

– Держите ковши, вычерпывайте воду из лодки!

Нам с товарищами находят применение, и это даже к лучшему – так мы хотя бы согреемся.

– Что за «плеха хохрикая»? – я наклоняюсь к Петру.

– Распутная женщина по-старорусски, – тихо отвечает мне Южинский, выплескивая воду за борт. – Горбатая.

О, как изысканно ругается наш загадочный Алексей!

Постепенно все понимают, что Ладислава не найти – скорее всего, он утонул или его далеко утащило сильным течением. Маска опять непонятно матерится, Петя горестно вздыхает, крестится.

Постепенно дрожь проходит, и мы даже согреваемся. Этому весьма помогает содержимое фляжки, которую нам сует в руки косматый, бородатый мужик. Глотнув, я обжигаю горло первачом и начинаю кашлять. Шлисские беглецы в четыре руки стучат по моей спине. Фляжка идет дальше по кругу, а я пытаюсь разглядеть в слабом свете фонаря наших спасителей. Их трое, плюс «кормилица».

Спасители тем временем спускают небольшой косой парус с мачты, берутся за весла. Мы возвращаемся к нашим ковшам.

– У тебя все-таки сохранился дар? – спустя еще где-то с полчаса Южинский окончательно выдыхается и приваливается к моей спине. Алексей же черпает, как заведенный. Увидев, что Петя выдохся, к нам присоединяется тот самый лохматый-косматый хозяин фляжки. Он забирает ковш из окоченевших рук Пети и тоже включается в работу. Лодку швыряет по волнам, но кажется, мы куда-то все-таки двигаемся, и довольно быстро.

– Остатки дара… – уточняю я, пытаясь разглядеть на корме «кормилицу». Постепенно и мои движения замедляются, я начинаю клевать носом. Пытаюсь бороться со сном, даже щиплю себя за руку. Бесполезно. Спустя еще пару минут я окончательно вырубаюсь…

* * *

…Просыпаюсь резко, выныривая из своего тяжелого сна, как из толщи мутной воды. Вроде мне и не снилось ничего толком, а на душе какая-то неясная тревога. Недоверчиво смотрю на солнечный луч, скользящий по стене. Последний раз я видел солнце больше месяца назад – на прогулке в тюремном дворе. И с тех пор о нем напоминал только слабый рассеянный свет, проникающий в камеру из узкого окна под потолком.

Проследив глазами за лучом, я упираюсь взглядом в большое окно, залитое солнечным светом. И память обрушивается на меня, как ведро холодной воды. Тюрьма. Наводнение. Побег. Умирающий на моих глазах унтер. Потом прыжок со стены в ледяную воду, поиск Алексея и наше спасение. Что было дальше, помню плохо. Не знаю, сколько мы плыли по бушующему озеру – я выбился из сил, вычерпывая воду из лодки, и уснул. Когда меня разбудили, все еще была ночь. Добравшись до берега, мы куда-то поехали в темноте на скрипучей телеге. Но недолго. А дальше опять какая-то крепость, какие-то незнакомые бородатые люди в странной одежде, напоминающей рясы, и наконец-то блаженное тепло, когда нас завели в какой-то каменный дом. Там нас сытно накормили и напоили горячим чаем, выдали сухую одежду и обувь, а затем развели по небольшим комнатушкам… Кельям?

Где-то совсем рядом раздается колокольный звон. Но он меня давно не удивляет – церкви и колокольни здесь повсюду, даже в крепостях они есть. Удары колокола можно услышать в любое время суток, просто ночью они редкие, отмечающие одним ударом каждые три часа. А вот днем могут и веселый перезвон устроить длиной в несколько минут. Сейчас, судя по солнцу, раннее утро, и безумный дождь, ливший несколько дней, наконец-то закончился. Я выбираюсь из-под теплого стеганого одеяла, искусно собранного из разноцветных кусочков ткани, и, шлепая босыми ногами по дощатому полу, подхожу к окну.

С высоты второго этажа смотрю на мощенный булыжником двор, по которому снуют все те же бородатые мужчины в рясах, которые встречали нас ночью. Похоже, мы находимся в каком-то монастыре, и они спешат в храм на утреннюю службу. Странно все это… Зачем бы монахам спасать нас? Да и девушка, участвовавшая в нашем спасении, на инокиню мало похожа. Столько вопросов и так мало ответов. Надеюсь, скоро все прояснится.

Во двор тем временем заезжает пара телег, крестьяне начинают разгружать небольшие бочки. Мед? Я смотрю в небо. Туч уже нет, остались лишь легкие облака. Но брусчатка во дворе мокрая, почти везде глубокие лужи. Зато полностью сошел снег, льда тоже не видно. Потеплело.

Вытаскиваю шпингалет, приоткрываю окошко. А пахнет-то весной! И на деревьях сидят черные грачи. Прямо как на картине Саврасова… Тут до меня доходит, что николаевские времена – это же Пушкин! Интересно, поэт уже написал свои знаменитые «Во глубине сибирских руд»? Да и есть ли он в этой реальности вообще? Южинский про него ничего не говорил. Хотя Александр Сергеевич, кажется, не входил в число декабристов и не был на Сенатской… Надо обязательно разузнать.

Я почувствовал, как внутри рождается интерес к этой странной местной жизни. С запахом конского навоза, грачами, колокольным звоном. И с непривычно чистым воздухом, который может оценить только человек, всю жизнь проживший в мегаполисе и с детства вдыхавший пары бензина. А сейчас прямо весна в груди. Сердце бьется ровно, мощно…

Возвращаюсь в кровать, скосив глаза, разглядываю звезду на груди. Звезда не пульсирует и еле светится. Похоже, я вчера потратил всю энергию, что успела накопиться за долгое время. Спас меня ночью дар. Да всех нас. Иначе сидели бы сейчас под усиленной охраной в Шлисской крепости. А вот интересно: по какому принципу звезда набирает свою силу? Где она ее черпает? Может, тянет ее из источника – того места, где упал метеорит? Надо будет расспросить Южинского.

Заворачиваюсь в уютный кокон одеяла и блаженно прикрываю глаза.

…В следующий раз я просыпаюсь уже в совершенно другом настроении. Никогда не думал, что так приятно проснуться в комнате, наполненной светом. На окне нет занавесок, но я не испытываю от этого никакого дискомфорта. А ведь когда-то недовольно ворчал, если утром окна в спальне были не зашторены. Стоит прожить пару месяцев в сумрачной одиночной камере, и взгляд человека на жизнь кардинально меняется. Думаю, и к еде я теперь буду относиться сильно проще. Желудок подает сигнал, что пора бы подкрепиться. Хоть кашей, хоть чем угодно. Даже краюха хлеба с молоком теперь будут в радость.

За дверью раздаются шаги, и в комнату заглядывает тот самый косматый мужчина, что вытаскивал нас из воды, а потом вычерпывал воду, заменив Петю.

– Проснулись, барин? Одевайтесь и приходите завтракать в трапезную, она дальше по коридору. Настоятель ждет.