Майор укоризненно покачал головой.
– Неужто презираете меня за то, что я служу теперь начальником тюрьмы и охраняю особо опасных преступников?
– Да господь с вами, я никогда не страдал ханжеством! – искренне возмутился я. – Тюремщик это всего лишь работа, и порядочный человек, честно выполняющий свой долг, достоин только уважения.
– Тогда почему? Я еще могу понять, когда вы при жандармах делали вид, что мы не знакомы, но сейчас, когда мы одни?
И вот что я должен этому человеку ответить, если даже понятия не имею, что их со Стоцким связывало? Может, у них просто шапочное знакомство, которое ни к чему не обязывает, а может, их имения расположены рядом, и они сто лет друг друга знают. Или майор вообще когда-то дружил с отцом Павла? Но отвечать ему что-то нужно. Чем дальше я медлю, тем больше у него подозрений.
Тяжело вздохнув, я медленно отхожу к скамье и сажусь на нее, вытянув ноги. Вызывать у майора лишние подозрения не стоит, мне нужно, чтобы он мне безоговорочно поверил. А значит, двумя словами здесь точно не обойдешься. Решаю не плодить новую ложь и повторить версию с потерей памяти. Но сначала нужно узнать, как мне к нему обращаться.
– …Простите великодушно, но не могли бы вы сначала представиться? Я правда не помню ни вашего имени-отчества, ни даже фамилии. Я бы мог к вам обратиться по званию, но это будет выглядеть как-то странно, раз вы утверждаете, что мы хорошо знакомы.
– Даже так?.. Ну что ж, извольте, господин Стоцкий. Я Турубанов Илья Сергеевич, прошу любить и жаловать!
Голос майора полон сарказма, и я его даже понимаю. Поэтому продолжаю говорить спокойно:
– Приятно познакомиться. Илья Сергеевич, простите, а мы давно с вами знакомы?
– Да, уж лет десять, точно! – усмехается он. – Может, хватит ломать комедию, Павел Алексеевич?
– Не притворяюсь я, в этом все и дело. Я действительно вас не помню. Как и многое другое из своей жизни.
– Это шутки у вас такие?!
– Если бы… Перед казнью инквизиторы из Синода иссушили мой дар. Но сделали это так грубо, что я на какое-то время потерял сознание. А когда очнулся с оборванной веревкой на шее, уже ничего не помнил. Потом память немного восстановилась, но как-то странно – частями. Французского языка, например, я больше не знаю. Ни говорить на нем, ни читать не могу, лишь отдельные слова помню. На русском читаю, но пишу с трудом – почему-то начал много ошибок делать. Лица и имена родных помню, но только самых близких. Из друзей вспомнил пока Петра Южинского. Вот так, Илья Сергеевич, – вздыхаю я, – а вы говорите, комедия. Скорее уж трагедия…
Турубанов смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом и напряженно молчит. Даже не поймешь, поверил он мне или нет. Наконец, майор отмирает.
– Чудны дела твои, Господи… – осеняет он себя крестом и сочувственно качает головой. – Я о подобном когда-то слышал, правда, было это давно, еще при покойной матушке-императрице. И тот несчастный совсем разума лишился после иссушения дара. Да, крайне редко, но такое действительно случается. И инквизиторы иногда бывают излишне… безжалостны, водится за ними такой грех.
Он помолчал, продолжая задумчиво рассматривать меня и качать головой. Даже замечание не сделал, что я сел самовольно, без его разрешения. Но, кажется, в мою версию событий безоговорочно поверил. Потому что легче признать частичную потерю памяти знакомым человеком, чем заподозрить в его теле чужого, непонятного подселенца.
– Ну, теперь хотя бы понятно, Павел Алексеевич, почему вы так равнодушно вчера на меня смотрели, такое действительно – захочешь, не сыграешь. А я ведь мучился весь вечер, грешным делом, решил, что вы… Ну да ладно, бог с этим. Решил сегодня поговорить с вами, но теперь мне уж стыдно вас расспрашивать, заставляя мучительно переживать все заново и пытаться вспомнить утерянное.
– Отчего же? Я охотно отвечу на ваши вопросы, Илья Сергеевич, если сам знаю на них ответ. Только могу ли я и просить вас об одолжении – сохранить этот наш разговор в тайне? Не хотелось бы, знаете ли, закончить свою жизнь в застенках инквизиции, в роли подопытного кролика.
– За это не беспокойтесь. Никакого особого государственного секрета в том нет, а значит, и докладывать в Императорскую канцелярию я не обязан. Ваша память еще может постепенно восстановиться – так зачем понапрасну беспокоить государя?
Турубанов замолчал, потирая подбородок. Я даже удивился, что он так легко согласился не афишировать мой «секрет». Видимо, «любовь» к инквизиторам было повсеместной, не зря же они носят маски, скрывая свои лица.
– …Хотя, конечно, вы с Южинским так прогневали императора, что мне приказано не проявлять к вам ни малейшего снисхождения. Я, если честно, не понимаю такого сурового отношения императора именно к вам двоим, но буду вынужден исполнить его личный приказ, поскольку не могу исключать доноса от кого-то из своих подчиненных.
– Я это понимаю. Поэтому не жду от вас особого отношения и поблажек. Единственное – мне хотелось бы видеться с Петром Южинским на прогулках. Хотя бы изредка. Я очень переживаю за его душевное состояние, он совсем пал духом. А что касается царского гнева, так его вызвал наш отказ написать прошение о помиловании.
– Что ж, послаблений вам не обещаю, но даю слово офицера, что гонений и злых придирок не будет. Солдаты у меня на секретном этаже подобраны особые – до унижения арестантов эти люди не опустятся, и язык за зубами они тоже держать умеют…
…Разговор с майором Турубановым оставил у меня странное впечатление – двойственное. Вроде бы я увидел, что гадостей с его стороны ждать нам не стоит, честный служака до такой низости не опустится – честь не позволит. Но, с другой стороны, нарушать ради нас служебные инструкции он тоже не будет. Велено царем содержать нас в строгости – значит, именно этого и стоит ждать от майора.
Кстати, Илья Сергеевич действительно оказался приятелем покойного отца Павла Стоцкого. Не то чтобы близким его другом, скорее именно приятелем. Они воевали в одном полку в первую галльскую, а потом неоднократно пересекались в Петрополе. И с семьей боевого товарища Турубанов был хорошо знаком. Мало того, Павел Стоцкий еще и спас жизнь его сыну во вторую галльскую, вовремя столкнув зазевавшегося парня с бруствера. Если бы не природная скорость и реакция Павла, лежать бы тому с пробитой картечью грудью. Так что Турубанов был обязан Стоцкому жизнью своего сына.
– Павел Алексеевич, прошу простить, но свидание с братом или вашей матушкой я вам позволить никак не могу, – извиняющимся тоном сообщил он мне. – Служебный долг превыше всего.
– Я понимаю, Илья Сергеевич, и даже не смею просить об этом, – изобразил я печаль. И, помолчав, добавил: – К тому же брат – последний человек, кого бы я хотел видеть в своей жизни.
– А что так? – удивился Турубанов.
– Так именно по доносу Сергея меня и арестовали.
– Да не может такого быть! Чтобы Сергей… Нет, это наверняка навет.
– Если бы… Дознаватель Гирс даже дал мне его прочесть, когда я отказался писать прошение на имя царя. В доносе такие подробности, что никто кроме брата такого знать не мог.
Потрясенный майор откинулся в кресле и только открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Тяжело, наверное, услышать, что ребенок, которого ты знаешь с детства, вырос и оказался доносчиком, предавшим родного брата. Я невесело усмехнулся и лишь развел руками. Не всем же быть людьми чести, и среди дворян встречаются всякие.
После этого разговор как-то сам собой угас. Наверное, Турубанову нужно было переварить услышанное. Заверив меня еще раз, что никаких унизительных выходок со стороны тюремщиков ждать нам не стоит, он отпустил в свою камеру. И моя тюремная жизнь потекла своим чередом…
…Вскоре я уже научился различать шаги наших надзирателей, которые сменяли друг друга через сутки. Их было всего двое, и только они приносили нам еду и воду. Видимо, на этот секретный ярус никому не было доступа, кроме коменданта и двоих проверенных солдат. Один из них был постарше и при ходьбе немного шаркал ногами. Второй был молодым, но слегка прихрамывал при ходьбе – это отчетливо слышалось. Оба были молчаливыми и в разговоры не вступали, произнося в основном обычные для тюремщика фразы.
Заодно я обнаружил, что кроме нас с Петром, здесь содержат еще одного неизвестного арестанта. И если камера Южинского находилась в самом конце отсека, то этот незнакомец располагался в соседней с моей. Толстые стены, сложенные из кирпича, не пропускали звуков, так что о наличии соседа я мог судить лишь по тому, что тюремщик после моей камеры через несколько шагов снова останавливался. И снова гремел засовом окна в двери, через которую подавал арестанту еду.
Чтобы проветрить камеры, нас по очереди выводили в коридор на 20–30 минут, где был хоть какой-то свежий воздух. В камере же вентиляции не было, и воздух был всегда спертым. Может, летом, когда не будут топить печи, здесь станет немного полегче, но сейчас постоянно чувствовалась нехватка кислорода в воздухе, и эти полчаса в коридоре были настоящим спасением. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь в такой ситуации? Делать здесь было абсолютно нечего. Ночью я полноценно высыпался, а днем от безделья нарезал круги по камере, меря ее короткими шагами от двери до стола, или просто сидел на стуле, чутко прислушиваясь к происходящему в коридоре.
Кормили в основном кашами, щами, простой крестьянской едой, без изысков. Пища постная, но оно и понятно – начался Великий пост, и теперь до Пасхи «меню» будет весьма скромным. Доктор ко мне так и не пришел, возможно, майор просто поостерегся из-за странностей с моей «звездой». Видеться с Южинским тоже никак не получалось – то ли Турубанов забыл о моей просьбе, то ли он опасался, что мы с Петром при встрече наговорим чего лишнего. Ведь редкие прогулки в небольшом замкнутом дворе между Секретным домом и крепостной стеной совершались исключительно в присутствии надсмотрщиков.
Мои мечты о самоубийстве так и остались лишь мечтами – надежный способ все никак не находился, у каждого были существенные недостатки. Да и подводить Турубанова под монастырь мне не хотелось. Понятно ведь, что за мою попытку его ждет наказание. И кто потом займет это место, еще не известно. Могут ведь такую тварь прислать, что взвоешь…
От нечего делать я попробовал упражняться в даре. Если родовая особенность Стоцкого – это скорость, то ведь ее как-то можно тренировать? Например, я пробовал подбрасывать и ловить столовые приборы – ложки, кружки и миски. Упражняться старался по утрам, подгадывая к тому моменту, когда «звезда» на груди начинала тускло мерцать. Обычно это случалось после утреннего подъема – видимо, организм восстанавливался во время ночного сна.
Сначала ничего не получалось – я не замечал никаких сверхспособностей. Но постепенно уловил ритм мерцания и вошел в своеобразный транс. Это случилось во время попытки жонглирования. Внезапно предметы начали замедляться, а затем и буквально застывать в воздухе. Через пару недель я уже наловчился на выбор «вынимать» подвисшую железную чашку, тут же возвращая ее обратно и выхватывая уже ложку. Концентрация внимания в этот миг усиливалась до невозможности, а звуки вокруг становились еле слышными, как в воде.
Я раз за разом повторял «скоростное» жонглирование, но оно получалось далеко не всегда – примерно один успех приходился на три неудачи. Зато мне постепенно удалось довести количество предметов до семи – в дело пошли оторванные с шинели пуговицы. Отчего «включалась» и «выключалась» моя способность, я так и не понял, но поскольку свободного времени мне было не занимать, я упорно продолжал упражняться с даром и искать важные закономерности.
А после обеда наступал черед простых физических тренировок. Привычка – вторая натура, я ведь дома тренировки никогда не забрасывал, три раза в неделю посещал спортивный зал. Здесь, конечно, тренажеров нет, но никто не мешал мне отжиматься от пола с хлопками или запрыгивать с места на стул, привинченный к полу. Ну, и боксировать, конечно, изображая бой с тенью.
Все эти упражнения и тренировки дали неожиданный побочный эффект. Я так уставал, что мне совсем перестали сниться сны. Падаешь на кровать и сразу проваливаешься в какую-то тьму. И это почему-то положительно сказалось на моем психологическом состоянии. Не то чтобы я смирился со своим попаданием или стал забывать семью, но прежняя жизнь как-то отдалились, оставшись где-то на заднем фоне. Душа продолжала болеть, но уже не так сильно, как прежде. И желание прыгнуть в петлю становилось все меньше. Иной раз даже, грешным делом, думалось: а со мной ли это все было?
Странно, конечно… Тяжелые условия содержания в этой тюрьме должны были бы укрепить меня в желании умереть. А тут вдруг наоборот проснулась тяга к жизни. Видимо, из духа противоречия. Характер у меня такой – чем больше на меня давят, тем сильнее я начинаю сопротивляться. Вот попал бы в тело какого-нибудь вельможи, живущего в шикарном дворце в свое удовольствие, и я точно довел бы дело до конца. А здесь мне как будто стыдно стало. Ведь даже никто не поймет, почему я свел счеты с жизнью. Все подумают, что Павел Стоцкий просто сдался. Но сдастся-то не он, а я. Потому что Павел никогда бы так не поступил…
– …А я вам говорю, что это Стоцкий! – возмущенно топнула ногой Василиса и ткнула пальцем в одного из волхвов. – Бажен, ну, хоть ты им скажи!
– Да, я сидел далеко, толком и не рассмотрел их, – пожал плечами парень, – оба высокие, в одинаковых солдатских шинелях, еще и солдаты обзор перекрывали. Это ты все рядом с ними крутилась.
– Поэтому и уверена, что Стоцкий! У него даже взгляд другой, не как у обычных людей.
Мужчины, сидевшие за столом, незаметно переглянулись и заулыбались. Но так, чтобы не обидеть Василису. Жрица Мокоши была совсем молодой и часто вела себя не выдержанно. Но дар у нее был сильный, и за это ей многое прощалось. Уж скольких людей она вылечила, а некоторых так и просто из-за грани вытащила.
– Ну, ты сейчас напридумываешь, Василисушка… – покачал головой Володар. – А что говорят в Шлисселе? Точно этих заключенных в крепость отвезли?
– Точнее не бывает. Когда на следующий день жандармы по зимнику возвращались из крепости, их, почитай, полгорода видело.
– Это что же, получается: бывшие заговорщики теперь рядом с Алексеем Петровичем в Секретном доме сидят?
Язычники переглянулись.
– Получается, что так. Вовремя мы своего человека в тюрьму на службу устроили. Как знали, что нужно торопиться.
– Какие вам еще знаки нужны?! Боги их даже в одном месте собрали, – вздохнула девушка. – Нужно срочно проводить задуманный ритуал и готовить им побег! Одним махом сразу двоих и вытащим.
– А если ты ошиблась? И призванная душа находится не в Стоцком, а в Южинском?
– Ну… значит, на всякий случай надо всех троих вынимать.
– Легко сказать. Ты же знаешь, что из этой тюрьмы еще никто не сбегал.
– Все бывает в первый раз! Если ритуал проведем правильно, то там потом такая кутерьма начнется, что все должно получиться.
– Должно-то оно должно… Но помнишь, что случилось, когда Иоанна пытались освободить? Вот то-то… Мы не можем так Алексеем Петровичем рисковать, он наша последняя надежда. Иначе на троне останется сидеть самозванец и узурпатор, а это грозит стране неисчислимыми бедствиями.
Седой жрец обвел взглядом сидящих за столом. Каждого из них Володар знал не первый год, и в каждом он был уверен, как в себе. Эти люди не подведут и, если потребуется, расстанутся с жизнью ради общего дела. Он и сам был готов к тому, что ритуал вытянет из него последние силы – уж больно непростым тот был, затратным. И без серьезного жертвоприношения дело не обойдется. Человеческого.
– Ну, братия, все согласны, что откладывать больше нельзя? Собираем большой круг на Комоедицу, и Ярила нам будет в помощь.
– Лучшего дня для ритуала не подобрать, – кивнула Василиса. – Столько силы выплеснется, что должно хватить на все задуманное.
– Тогда решено. Каждый из вас знает, что ему нужно делать, мы это обсуждали и не раз. Собирайте своих людей. А ты, Василисушка, – повернулся Володар к единственной девушке за столом, – возьми с собой помощниц и отправляйся в святилище. Подготовьте все.
– Даровитый в жертву нужен. Лучше из столбовых.
– Сам знаю. Будет. И пусть свершится предназначенное, и помогут нам в этом боги…