Пока меняли лошадей, видимо, ямщик добавил углей в жаровню, стоявшую в ногах. Поэтому вначале в карете было довольно комфортно, и я даже задремал. Все-таки как мало нужно человеку: накормлен, сидит в тепле и на голову ему ничего не капает. Еще бы кандалы сняли, вообще нормально было. С этой немудреной мыслью я и уснул…
А когда открыл глаза, за окном кареты было уже темно. Где-то вдалеке лаяли собаки, но вскоре все стихло. Видимо, мы проехали через очередную придорожную деревню.
– Далеко еще? – спросил я жандарма, поплотнее запахивая шинель и не особо надеясь на его ответ. Так, скорее из вежливости поинтересовался.
Но поручик соизволил ответить:
– Подъезжаем.
– Угощайтесь, – кивнул я ему на корзину, стоявшую на скамье, и сам потянулся за румяной баранкой.
Сто лет их не ел. Последний раз пробовал баранки в каком-то небольшом городке на Урале, где был в студенческой экспедиции. Забытый вкус детства…
– Не положено, – состроил поручик неподкупную морду.
– Да, бросьте, вы! – поморщился я. – А впрочем, как хотите, уговаривать не стану. Но баранка очень даже вкусная!
В этот момент карета подпрыгнула, покачнулась, и металлические полозья проскрежетали по камням. Ямщик беззлобно выругался, но карета тут же выправилась, и полозья снова мягко заскользили по снегу. Мне показалось, что мы съехали вниз с небольшой горки, и я выглянул в окно кареты. Но ничего там, конечно, не увидел, кроме бескрайней снежной равнины и темного неба над ней.
Угли в жаровне давно прогорели, и меня уже начало подзнабливать от холода. Внутри кареты сейчас было ничуть не теплее, чем снаружи. Так ведь и околеть от холода недолго. Впрочем, это было бы наилучшим решением – замерзнуть во сне. Уснуть и больше не проснуться. Но у судьбы на меня, видимо, совсем другие планы.
Карета сделала плавный поворот, и в окне я наконец-то увидел темную громаду крепости. На фоне белого снега ее стены выглядели исполинскими, а башня, мимо которой мы проехали, была приземистой и с островерхой крышей, напоминающей шлем древнего воина. Была ли эта крепость похожа на Шлиссельбургскую? Понятия не имею. В прежней жизни я там не был, и сравнить мне не с чем. Да и что можно рассмотреть в такой темноте?
Карета стала подниматься на взгорок и вскоре замедлилась. Послышались чьи-то голоса, среди которых я услышал и голос Крапивина. Объяснялись они недолго, мы снова тронулись, въезжая под своды надвратной башни. А после резкого поворота поехали уже по внутреннему двору крепости вдоль казарм, пристроенных к ее стене. Двор крепости хорошо освещался фонарями, так что в их свете я смог рассмотреть мелькнувшую справа церковь с колокольней, а потом и высокую трехъярусную крепостную башню с заметенным снегом рвом перед ней.
Загрохотали цепи подъемного механизма, поднимая тяжелую кованую решетку, и к моему большому удивлению, мы въехали в следующую арку, проделанную в еще одной крепостной стене. Переехав перед этим по небольшому мосту тот самый ров. Вот совсем не удивлюсь, если этот мост окажется еще и подъемным. Так надо понимать, что здесь внутри основной крепости есть цитадель – небольшая полноценная крепость с собственными стенами, с отдельным заездом и, видимо, с отдельным гарнизоном. Это же тюрьма в тюрьме…
Мы остановились у ничем не примечательного одноэтажного здания, и нас с Южинским наконец вывели из карет. Не давая размять закоченевшие ноги, сразу же повели в дом. И руки и ноги, скованные кандалами, так затекли, что отказывались слушаться. Чтобы сделать несколько шагов и подняться на крыльцо, пришлось приложить неимоверные усилия. Но зато внутри здания было тепло.
– Наверное, это и есть Секретный дом, о котором ходит столько жутких слухов, – едва слышно прошептал Петя. – Самая страшная тюрьма Российской империи.
Нас завели в небольшое помещение с решетками на окнах и наконец-то сняли ненавистные кандалы. Я испытал огромное, ни с чем не сравнимое облегчение и принялся растирать затекшие запястья и щиколотки, чтобы восстановить нормальное кровообращение. Южинский последовал моему примеру. А через несколько минут за нами пришел надзиратель и велел идти за ним.
Следующим помещением была, по-видимому, приемная перед кабинетом тюремного начальства, где нас посадили на скамью. Но только мы успели присесть, как в комнату, в сопровождении капитана Крапивина, зашел пожилой, но крепкий дядька в мундире с погонами майора и уставился на нас немигающим взглядом из-под седых кустистых бровей.
– Встать! – рявкнул местный вертухай, и нам пришлось подняться со скамьи.
Начальник тюрьмы молча прошел в кабинет, где сел за письменный стол и не спеша принялся читать сопроводительные документы, не выражая при этом никаких эмоций. Я заметил, что даже Крапивин чувствовал себя неуверенно рядом с этим суровым человеком. Майор был явно одаренным, об этом говорила его внешность. И несмотря на возраст и седину, двигался он стремительно, в нем чувствовалась физическая сила и незаурядный ум. Наконец, он поднял глаза от бумаг и распорядился:
– Отведите заключенных на нижний этаж, разместите в карантинных камерах и вкратце ознакомьте их с нашим распорядком. Более обстоятельный разговор у нас будет завтра, когда они придут в себя после дороги. Сейчас с ними говорить не имеет смысла. Врача, осмотреть их, тоже уже нет на службе. Выполняйте!
Охранник как подорванный сорвался с места и помчался к двери, чтобы вызвать конвоиров. Было заметно, что начальство свое он побаивается. От властного майора веяло такой силой, что неодаренным вообще было тяжело рядом с ним находиться. Даже на меня, несмотря на всю мою усталость, он произвел очень сильное впечатление. Голос очень похож на бас Гирса – так и плющит.
Задерживаться в кабинете у нас причин не было, и мы сами постарались поскорее убраться оттуда. Лицом к стене, руки за спину, вперед ступай. Вот и все команды.
Обстановка в этой тюрьме не сильно отличалась от Петровской крепости. Такие же толстые кирпичные стены, своды арок, такие же светильники в нишах длинного коридора и похожая узкая лестница – только ведущая не вверх, а вниз. Одиночные казематы находились здесь в нижнем этаже. Который с полным основанием можно было считать подземным. В нашем отсеке, забранном решеткой из толстых металлических прутьев, я насчитал пять камер.
Остановившись посередине коридора, тюремщик начал монотонным голосом зачитывать нам внутренние правила тюрьмы, где главным словом было «запрещено». Получать письма от родных запрещено, читать книги и газеты запрещено, ежедневные прогулки запрещены. Последнее было совсем тухло. Раз в две недели нас будут на час поодиночке выводить на прогулку во внутренний двор цитадели – но общаться с другими заключенными запрещено. Лежать днем на кровати тоже нельзя – ее конструкция предусматривала, что в дневное время лежанка должна пристегиваться к стене специальным приспособлением.
Естественного освещения в небольших камерах практически не было, если не считать узкую щель окна, расположенного под самым потолком. Во всем остальном новая камера мало чем отличалась от той, где я недавно провел несколько дней – стол со стулом здесь так же были привинчены к полу. Воздух в камере был застоявшимся, здесь пахло сыростью и плесенью. От всего этого веяло полной безнадегой, и тут мне предстояло провести минимум несколько лет, а то и всю оставшуюся жизнь…
Уснул я моментально, несмотря на то, что мне удалось поспать в карете после обеда в трактире. А проснулся от грохота открываемого зарешеченного окна в двери, через которую арестантам здесь подавали еду.
– Заключенный, подъем! Будешь тянуться – останешься без завтрака.
Пришлось вскакивать с койки и идти к двери, чтобы забрать миску с привычной кашей и кружку с чаем. Если это теплое пойло вообще можно было назвать чаем. Да и «идти» – это тоже громко сказано – от койки до двери всего три шага. С тоской вспомнил доброго Прохора – местных тюремщиков с ним не сравнить. Эти так боятся своего грозного начальника, что послаблений или человеческого участия от них ждать бессмысленно.
После завтрака вернул койку в надлежащее положение и уселся за стол, ожидая, когда за мной придут, чтобы отвести к начальнику тюрьмы. Заняться было совершенно нечем. Оставалось только бессмысленно рассматривать стены, предаваться воспоминаниям и размышлять о смерти.
Но как может самоубиться человек, не имея ни ножа, ни веревки – расшибить голову о стену? Помнится, одному из декабристов удалось это сделать. Можно еще вены себе вскрыть зубами – тоже способ. А вот повеситься еще раз – это вряд ли. Даже если порвать рубаху на лоскуты и сплести из них петлю, то привязывать ее здесь к чему? Окно под самым потолком и до него точно не дотянуться. Эту секретную тюрьму строили далеко не идиоты, и они все здесь предусмотрели.
Мои раздумья прерывает скрежет ключа в замке и грохот засова.
– Заключенный, на выход! Руки за спину.
Выхожу в коридор и сразу встречаюсь взглядом с Петей. Выглядит он неважнецки – взгляд потухший, круги под глазами, плечи безвольно опущены – как-то он быстро сдался, приняв суровую действительность. На такой исход заговорщики явно не рассчитывали, надеялись в худшем случае геройски умереть. Но не всем из них так повезло.
Нас снова приводят к начальнику тюрьмы. Только сейчас замечаю, что в его кабинете стульев для посетителей не предусмотрено. У стены рядом с дверью скамья, привинченная к полу, но присесть на нее нам никто не предлагает. Так оба и стоим перед столом, как провинившиеся школьники.
Здороваться с нами никто не собирается, мы тоже молчим. Южинский до сих пор пребывает в прострации, а мне вообще пофигу. Меня сейчас больше занимает мысль, как завершить начатое в нынешних экстремальных условиях. Зря я все-таки потерял время в Петровской крепости, там это сделать было намного проще. Здесь же, подозреваю, за нами станут зорко присматривать, чтобы мы не учудили чего-нибудь.
– У вас есть какие-нибудь жалобы? – снисходит до нас майор. Он пьет чай из железной кружки.
– Нет, – отвечаю я равнодушно. Петя безучастно молчит, уставившись в пол.
– Заключенный Южинский, я и к вам обращаюсь!
– Что?.. – поднимает глаза Петя. – А, нет. Все терпимо.
– Врач наш, каналья эдакая, запил. Вас осмотрят завтра… – главный тюремщик задумался, видимо прикидывая в уме длину запоя медика. – А может, и послезавтра.
Майор постукивает пальцами по столешнице, переводит внимательный взгляд с одного на другого. Его явно раздражает наше безразличие, он, видимо, ждал от нас слезливых жалоб на плохие условия содержания. Но не дождался. И это его злит.
– Хочу сразу вас предупредить, что за вами будет вестись круглосуточное наблюдение. Если у вас в головах есть дурацкие мысли, что вам удастся покинуть крепость и избежать наказания, лучше сразу забыть об этом. Побегов из нашей тюрьмы не было и не будет впредь. По крайней мере, пока я тут служу.
Я пожимаю плечами и продолжаю молчать. Куда бежать-то? Сейчас зима, а через месяц лед на озере вскроется, и побег вообще будет нереален. Майор продолжает что-то говорить, давя на нас морально и даром – я же отключаю свой слух и с тревогой поглядываю на Петю, думая о том, сколько он еще продержится, прежде чем сорвется. Как бы парень умом не тронулся от переживаний. Ранимый он…
Наконец, до майора доходит, что его нотации никто не слушает, и он резко замолкает. В кабинете воцаряется тишина. Начальство держит показательную паузу, но я продолжаю переживать за Петю. А Южинский погружен в свои мысли и как будто вообще не с нами.
– Довожу также до вашего сведения, что в предписании особо отмечено, чтобы сотрудники тюрьмы всячески препятствовали вашему намерению довести себя до истощения и смерти посредством голодовки.
– Есть опыт насильственного кормления?
Мой вопрос не вызывает бури. Майор откидывается на стуле, допивает чай.
– Бульон через нос хотите спробовать?
– Не стыдно так мучить арестантов? – вопросом на вопрос отвечаю я. И опять не удается спровоцировать конфликт.
– Помилуй бог, я?! Мучить?! Да вы сами себя в ад отправили, когда злоумышляли на убийство царской семьи! Или скажете, ваши сообщники не собирались пробраться во дворец и убить помазанника и его малолетних деток?!
– Мы отказались от этой идеи! – вскинулся Южинский, но тут же замолчал, опустил глаза в пол.
– А ежели бы не отказались? Кровь невинных детишек как отмаливать стали бы?
О как заговорил. И этот аргумент явно подействовал на Петю. Он совсем сник.
– Впрочем, суд и следствие уже свое слово сказали, – майор развел руками. – Беседовать тут не о чем. Я же еще раз говорю – никаких покушений на самоубийство! Надзиратели будут следить за вами. Всякая попытка бунта во вверенной мне тюрьме будет подавлена, и нарушители порядка усмирены!
Майор опять продолжает что-то вещать, а я теперь усиленно обдумываю тему с голодом. Незаметно выкинуть еду – не проблема, но тюремщики все равно спохватятся, когда у меня начнутся голодные обмороки. Надо этот важный момент обдумать.
– Вы меня совершенно не слушаете, Стоцкий, проявляя крайнее неуважение к чиновнику, назначенному самим государем!
– Извините, задумался. И в мыслях не было вас оскорбить, – честно признаюсь я на возмущение майора.
Тот недовольно поджимает губы и приказывает конвою:
– Уведите заключенного Южинского. А Стоцкого оставьте, я с ним еще побеседую.
Господи, дались ему эти профилактические беседы! Кому они нужны. Заняться, что ли, нечем?! Но стоит конвойным уйти, как наш разговор неожиданно приобретает другое направление. И тон у майора тоже меняется – куда только девается его суровость.
– Павел Алексеевич, вы совсем меня не узнали? Или просто не хотите со мной разговаривать?
– А мы знакомы? – уточняю я, а у самого мурашки забегали по спине. Вот сейчас меня и разоблачат…