Открываю дверь, что рядом с лабораторией. Вот это да!

Посреди комнаты огромная широченная кровать, на которую легко поместится человек семь, а то и десять наших тощих детдомовцев.

На кровати – ночная пижама, у кровати – мягкие тапочки.

Слева – туалет, совмещенный с душевой кабиной.

Пока плещусь под душем, появляется уверенность в том, что все будет хорошо.

По привычке собираюсь позвонить Козуле и опять вспоминаю, что телефоны у нас отобрали.

Ну и ладно. Перебьюсь как-нибудь без телефона.

Без одной минуты двенадцать.

Гашу светильник, и вдруг…

Вдруг появляется чувство, будто в спальне кроме меня еще кто-то есть. Тьфу ты, глупость какая, говорю я сама себе и закрываю глаза. Но спустя несколько минут понимаю, что мне вовсе не мерещится. Я на самом деле слышу едва различимые ребячьи голоса – они что-то лепечут на непонятном мне языке…

Становится зябко. Вскакиваю. Включаю светильник. Что это? Комната заполняется ситуэтами детей лет пяти. Их много, их очень много. И каждый, расталкивая ручонками остальных, старается подойти ко мне как можно ближе. Падают, поднимаются, снова расталкивают других.

Я каменею. Пусть такого слова не существует, но по-другому невозможно выразить свое состояние. Потому что это не просто дети (хотя и появление обычных детей напугало бы меня), это – призрачные дети. Призрачные и прозрачные. И чем они ближе, тем становится холоднее.

Еще немного, и я превращусь в Снегурочку.

Совсем рядом со мной мальчик с одноухим зайцем, я пытаюсь погладить его по голове, и – о, ужас! – рука проходит сквозь него…

Что это значит?

И что мне делать?

Окаменелость проходит. Мне хочется убежать как можно дальше от этих странных детей.

Я устремляюсь к входной двери – может, рядом с ней есть тревожная кнопка. Или хотя бы телефон, по которому можно связаться с руководством лаборатории.

Но ничего подобного здесь нет.

Тогда я толкаю дверь без надежды на то, что она откроется, но она вдруг распахивается, и я буквально вылетаю в полутемный коридор, растопырив руки, чтобы не распластаться на полу. С трудом удержав равновесие, на мгновенье останавливаюсь. Нужно вернуться обратно, ведь выходить из апартаментов запрещено, мелькает в голове, но какая-то сила уже несет меня вперед по зеленой вышарканной дорожке, по краям которой тянутся красные полосы. Они кажутся мне кровавыми.

По обеим сторонам коридора – двери, двери, двери, много дверей. Я подбегаю к одной, другой, третьей, но все они заперты. И вдруг – вот удача, одна из них приоткрыта, в щель прибивается узкая полоска света.

Может там, за этой дверью кто-то из наших, например, Лариса или Яков Борисович, опять проносится в голове, с робкой надеждой на это вбегаю в комнату и застываю. Она пуста. Под потолком висит допотопная лампочка. К обшарпанной стене, когда-то покрашенной зеленой краской, придвинуты детские столики с такими же обшарпанными старинными орнаментами, неподалеку – маленькие стульчики. На полу лежит заяц с оторванным ухом. Чтобы убедиться в этом, наклоняюсь и осторожно прикасаюсь к нему – он мягкий, теплый… покрытый слоем пыли. Рядом с ним распласталась одноглазая кукла, вместо второго глаза у нее зияет черная дырка, чуть дальше валяются машинки без колес и книжки. Мне кажется, что и заяц, и одноглазая кукла в упор смотрят на меня и как будто бы говорят: «Чего тебе здесь надо? Уходи отсюда подобру-поздорову!»

Но я не тороплюсь уходить. Здесь тепло, а значит безопасно. Значит, дети либо вернулись обратно, либо промчались дальше по коридору. Ловлю себя на мысли, что пока безопасно.

Теперь меня интересуют книги. Поднимаю первую попавшуюся, пыль вздымается вверх, а я начинаю чихать. Когда прихожу в себя, то вижу на обложке английские буквы и цифры – 1960, наверное, год издания.

Снова чувствую холод. Дверь в комнату по-прежнему приоткрыта – ну почему, почему я не догадалась захлопнуть ее?

Призрачные дети опять обступают меня, и я чувствую, что еще немного, и покроюсь инеем.

Выбегаю из комнаты и опять несусь по коридору. Несусь… Точнее сказать – двигаюсь на пределе своих возможностей. Потому что с врожденным вывихом бедра невозможно бежать со скоростью ракеты. Следом за мной движутся дети. Интересно, что им от меня нужно?

Я выбегаю в просторный холл. Силы на исходе, я понимаю, что мне просто необходимо передохнуть. А еще чувствую, причем, ощущаю спиной, что дети рядом.

И тут взгляд упирается в странную дверь. Она не похожа на те, что в коридоре. Она – гораздо больше и массивнее. Интересно, куда она ведет?

Я толкаю дверь со всей силы, она с шумом распахивается, и я вылетаю из нее так же, как вылетела из апартаментов. И чуть было не оказываюсь в чем-то темном, огромном и колышущемся. Что это? Неужели… море? Рядом со мной что-то чуть слышно шепчется, и я не сразу понимаю, что это всего лишь волны бьются о крыльцо, на котором я стою.

Надо мной темное, почти черное небо, усыпанное звездами, которые даже не отражаются – плещутся в таких же темных, почти черных волнах (неужели это на самом деле волны?), заканчивающихся, наверное, у самого горизонта.

Море! Я видела его только на картинках да по телевизору. А тут – настоящее море, и воздух влажный и солоноватый. Я читала где-то, что на море именно такой воздух – солоноватый и влажный.

Море… Выходит, в здании, в котором мы находимся, два выхода: один во двор, к площадке, на которую приземляется вертолет, и другой – к морю.

Море… Надо же! Я чувствую себя совершенно счастливой. Ну просто супер счастливой! И вдруг вспоминаю пункт в контракте, в котором говорится, что даже единичное нарушение установленных правил – причина для расторжения договора в одностороннем порядке.

Только что мне было холодно, а теперь становится жарко. Только что я чувствовала себя счастливой, а теперь – абсолютно несчастной. Если со мной расторгнут договор, как я вернусь обратно? Ведь я даже понятия не имею, где мы находимся.

Я подбегаю к двери и изо всех сил толкаю ее. Бесполезно!

Тяну на себя – то же самое.

Дверь как будто бы заблокирована, что бы я ни делала, я не могу открыть ее.

В ногах появляется слабость.

Я опускаюсь на крыльцо и понимаю, что это – конец.

И что я – самый несчастный человек в мире.