Пролог
«Я больше ничего об этом слышать не хочу, Приск».
Цезарь раздраженно барабанил пальцами по столу, его бровь дрогнула, а свинцово-холодные глаза с вызовом устремились на стоящего перед ним человека. Полководец, отметил Приск, выглядел более усталым, чем когда-либо, но в нем было что-то, чего не хватало в последние год-два: огонь. Целеустремленность. Что-то изменилось в Цезаре, и это было связано с посланиями, которые он отправлял в Рим и получал оттуда.
Приск задумчиво почесал подбородок – щетинистый и не слишком чистый – прикидывая, насколько далеко он сможет надавить на полководца этим утром, прежде чем получит заслуженный выговор. Состояние подбородка вновь вернуло его к постоянной теме размышлений: насколько он, похоже, становится Фронтоном. Когда он носил поперечный гребень центуриона, сама мысль о том, чтобы утром не бриться, ошеломила бы его. Трёхдневная щетина была бы немыслима – он и за меньшее навешивал на солдат месячные отхожие обязанности. И вот он здесь, похожий на какого-нибудь неопытного римского юнца, выходящего из своей развратной ямы после Луперкалий, с покрасневшими от переизбытка вина глазами, окутанный запахом, отдалённо напоминающим запах старой собаки. Ему придётся ненадолго сходить в бани, когда он уйдёт отсюда, чтобы привести себя в форму.
«При всём уважении, генерал, вы послали за подкреплением. Вы будете командовать самой большой армией, которую Рим собрал с тех пор, как фракийский гладиатор бродил по стране, освобождая рабов. Галлия неспокойна и беспокойна — как никогда, — и сейчас не время сосредотачиваться на мелочах, а нужно заботиться о безопасности молодой провинции в целом».
Цезарь бросил на него сердитый взгляд, и он сделал глубокий вдох, осознавая, насколько близок к краю пропасти. «Я больше ничего об этом слышать не хочу» — было предупреждающим знаком.
«Опять же, при всём уважении, вы могли бы встать на горло всем племенам белгов всего с восемью легионами; девятью, если вы действительно чувствуете необходимость их разгромить. Всё, что я прошу, — это один легион. Пусть даже зелёный, неопытный, лишь бы офицеры были компетентны. Я возьму один легион и разнесу всю эту проклятую землю, пока не выявлю все признаки беды. Мы знаем, что Эсус…»
Он резко остановился, когда Цезарь сердито ударил ладонью по столу, а его лицо исказилось от рычания.
«Хватит с меня этого проклятого «Эзуса», Приск. Меня тошнит от рассказов о мифических галльских мятежниках, которые якшаются с друидами и за кулисами сеют раздор. Если он существует, почему мы ничего о нём не узнали за год с лишним военных действий?» Он указал на стоявшего перед ним офицера, лишая Приска права ответить. «Просто потому, что он вымысел! Или, если не вымысел, то то внимание, которое вы и ваши шпионы ему уделяете, сильно преувеличено. Если он существует , то, скорее всего, этот Эсус — Амбиорикс».
Приск приготовился. Он согнул трость почти до упора, и было ясно, что произойдёт, если он не согласится. К сожалению, растрёпанный вид был не единственным, что он, похоже, унаследовал от Фронтона. Упрямое нежелание останавливаться перед лицом трудностей, похоже, укоренилось и в его душе.
«Я не думаю, что это так, Цезарь. Амбиорикс был мелким мятежником…»
« Малый масштаб ?» — резко спросил Цезарь. «Этот кусок бельгийской мерзости уничтожил целый легион, лишил меня двух опытных командиров — ни много ни мало сенаторского ранга — и поставил под угрозу остальную часть армии, чуть не прикончив Цицерона. И, несмотря на наше своевременное прибытие, паршивый пёс всё равно ускользнул от нас. Теперь он снова разгуливает на свободе, собирая воинов под свои знамёна вопреки Риму. Убирайся из моей палатки, Приск. Иди, искупайся в вине и забудь о своём галльском полубоге и его кознях. У этой армии сейчас есть и другая цель, помимо простого усмирения племён: месть, Приск. Простая месть. А теперь иди позаботься о себе и своих сослуживцах».
Приск поморщился от резкости в голосе генерала. Цезарь едва сдерживал свой гнев, и любое слово могло его оборвать. Не рискнув даже извиниться, офицер лишь коротко поклонился, повернулся и вышел из шатра.
Гай Юлий Цезарь, проконсул Цизальпийской Галлии и Иллирика, наместник Трансальпийской Галлии, любимец римского народа и потомок Венеры, потер переносицу и попытался не обращать внимания на ослепляющую головную боль, которая поднималась в виске с каждым хрустом шагов Приска по замерзшей траве вдали от палатки.
Галл убивал его постепенно.
Каждое утро он чувствовал себя всё более измотанным, словно сам факт пробуждения в этом мятежном мире немного истощал его дух и тело. Он всегда упрекал Фронтона за пристрастие к выпивке и пристрастился к этому вместе с Приском, но всё же вынужден был признать, что за последние два года его собственное потребление алкоголя резко возросло. Когда-то он редко спал, работая в тёмное время суток и отдыхая лишь несколько часов, прежде чем с новыми силами броситься в новый день. Теперь всё иначе. Вино, конечно, помогало ему заснуть, но дни, казалось, так давили на него, что отдых становился всё более необходимым.
Галлию необходимо было заселить.
Выпрямившись, он прошёл через палатку к выходу, отдёрнув один из свисающих кожаных клапанов. Двое конных гвардейцев Авла Ингения стояли по стойке смирно снаружи, по одному с каждой стороны. Кроме них, ближайшим оживлением была группа старших офицеров, включая Приска, болтавших у водоёма возле палатки префекта лагеря.
«Меня не беспокоить», — объявил он телохранителям, которые отдали честь, не отрывая взгляда от лагеря и потенциальной опасности. Ингенуус всегда серьёзно относился к своей задаче, и этот профессионализм передался всем его людям.
Удовлетворённо кивнув, Цезарь вернулся в свой шатер и откинул за спину кожаный полог. Не обращая внимания на стол с огромной картой Галлии и коллекцией табличек и свитков, на шкафы и столы, где хранились все его записи и письма, на стулья и знамена, штандарты и трофеи, он повернулся к двери в разделительной стене.
Само собой разумеется, палатка Цезаря была самой большой в лагере, значительно превосходя его по размерам, учитывая, что она служила одновременно его личными покоями и штабом армии. Передняя комната была достаточно большой, чтобы с комфортом разместить совещание двадцати офицеров, а это составляло лишь треть всего сооружения.
Иллирийские рабы, складывавшие туники Цезаря, чтобы разложить их по полкам, обернулись при внезапном появлении полководца, низко поклонились, а затем вернули полотно на место и поспешили к своему господину. Цезарь нахмурился. По какой-то причине он не мог вспомнить имя раба. Во время кампании у него было несколько разных домашних и личных рабов, но они, похоже, никогда не справлялись с этой задачей, и в конце концов всех их отправили на другие работы, некоторые даже не успели задержаться достаточно долго, чтобы запомнить их лицо. Последний, казалось, был одержим аккуратностью, что, конечно, хорошо, но к тому моменту, когда Цезарь понял, что он ему нужен, его уже не было.
«Оставьте меня».
Раб почтительно поклонился и поспешил к другой двери, ведущей в спальню генерала.
«Не туда. На улицу. Иди и помой что-нибудь».
Нервно кивнув, молодой иллириец прошаркал по комнате и скрылся в общей зоне, а затем и снаружи. Цезарь вздохнул и позволил себе немного обмякнуть, когда одиночество окутало его своими уютными объятиями. К сожалению, публичная жизнь и военное командование редко позволяли ему оставаться одному, разве что во время сна. Уединение было драгоценным даром, хотя в последние месяцы его стало больше, поскольку Лабиен был на востоке со своим легионом, занимая треверов, а некоторые из наиболее шумных и трудолюбивых офицеров либо вернулись в Рим, либо украшали поля Элизия.
Вскоре эта передышка закончилась. Пара месяцев зимовки с войсками принесла свои трудности, но, по крайней мере, определённый уровень бездействия всё же сохранялся. Зимой никто не участвовал в походах. Но погода заметно менялась, и через несколько недель должны были появиться первые признаки весны, а это означало, что корабли начнут отплывать, и Антоний прибудет в Галлию с новым отрядом рьяных офицеров. Тогда командование снова станет напряжённым.
Его взгляд упал на то, чем он теперь должен был заняться, — на причину, по которой он отпустил раба и искал уединения.
Алтарь.
Большинство офицеров брали с собой в поход небольшие алтари, полные переносных фигурок божеств, отлитых из бронзы, дерева или слоновой кости. Олимпийские боги украшали святилища в палатке каждого офицера, и даже простые солдаты носили с собой миниатюрные фигурки своих избранных божеств, чтобы молиться перед ними.
У генерала, конечно, было нечто более грандиозное. Полноразмерный алтарь из резного мрамора, привезённый вместе с его личными вещами из Рима, украшен сценами, где Богиня дарует милости (и, конечно же, флиртует с Марсом), написанными яркими красками с тщательностью и мастерством настоящего художника. На алтаре – плоской поверхности, окружённой изящным орнаментом – стояла статуя самой Богини. Что необычно для её божественных изображений, эта Венера была одета скромно, хотя её фигура проступала сквозь прозрачное одеяние, а томная поза намекала на далеко не скромные занятия.
Различные приношения, которые он счёл нужным разместить на алтаре вокруг фигуры дамы, оставались на месте. Небольшое чашеобразное углубление между пальцами её ног было окрашено в тёмно-красный цвет от давних возлияний засохшим вином. В изобилии лежали небольшие кучки пепла – всё, что осталось от серебряного ладана, привезённого из Аравии через Рим ценой годового жалованья легионера за каждую партию. Кое-где были разбросаны крошечные бронзовые, орихалковые, серебряные и золотые амулеты, заказанные галльским кузнецам в честь Богини. Всё это в честь Венеры Прародительницы, матери рода Юлиев и божественной покровительницы полководца.
Это святилище, с его алтарём, статуей и приношениями, представляло собой трату денег, которая заставила бы содрогнуться даже Красса. И хотя Цезарь уделял богам лишь время, предпочитая полагаться на собственные силы и знания, он тщательно следил за тем, чтобы семейная богиня была умиротворена и на его стороне.
Однако, несмотря на это, его грандиозный план, похоже, терпел крах.
Когда он первоначально обеспечил себе командование и проконсульство — в спешке, сразу после окончания своего консульского срока — он представлял, что к настоящему моменту вернется в Рим, пожинает плоды своей кампании и обеспечивает своим потомкам невиданный ранее уровень власти.
И вот он уже шестой год правит Галлией, на втором продленном сроке правления, все еще с трудом удерживает племена под контролем, его мать погибла в пожаре, его дочь скончалась, не оставив потомства и унеся с собой все надежды на мир и примирение с Помпеем, сенат начинает выступать против него, и даже его любимая толпа плебса сомневается в его способности контролировать Галлию.
Это было, мягко говоря, досадно.
С глубоким вздохом генерал взял свой складной походный стул с небольшого стола в углу и поставил его перед алтарём, разложив. Просители обычно преклоняют колени, кланяются или простираются ниц, но мало кто из них мог претендовать на звание одной из ведущих фигур величайшей державы, когда-либо существовавшей в мире. К тому же, он был уже не молод, и сидячее положение было разумным для его суставов.
«Возлюбленная Венера, мать и царица, умоляю тебя...»
Он помолчал. Это была мольба? Или просто обет?
Пожал плечами. Конечно, и то, и другое… своего рода сделка.
« Мой род — твой род, Божественная Венера Прародительница. Моя семья — твоя семья. Моя мать — твоя дочь . И всё же наш дом хворает и рушится. Юлия ушла, а с ней и надежда на внука. Юный Брут мог бы подарить мне внука, но обнародование этого заявления о потомстве разрушило бы многое из того, что я построил, и опозорило бы его мать. За исключением, пожалуй, Антония, у которого есть свои демоны, с которыми нужно бороться, ни один из моих жадных, самовлюблённых и дегенеративных кузенов или племянников не стоил бы времени и усилий на их уход».
Он закрыл глаза и устало потер уголки глаз.
«За исключением, пожалуй, сына Атии Цезонии. Юноша подаёт надежды, даже в свои девять лет. Судя по тому, что он, кажется, знает мир и его устройство, у него есть задатки сильного политика и, возможно, командира. Но ему ещё несколько лет, прежде чем он наденет тогу зрелого мужчины, и я хотел бы, чтобы он повзрослел и показал хоть какой-то знак своей готовности, прежде чем доверить ему будущее всего, к чему я стремлюсь».
Он вздохнул и открыл глаза, сгибая и разгибая пальцы.
«И в этом, великая Венера, суть дела. Моя семья – твоя семья – в разладе и не имеет ясного будущего. Какой смысл мне вытаскивать нашу семью из нищеты и безвестности, чтобы она стала самой влиятельной в Республике, если всё это рухнет и обратится в прах, когда я отправлюсь в Элизиум, потому что некому будет последовать за мной? Умоляю тебя присматривать за Юлиями и укреплять нас, очищать житницу от плевел, заполняющих твои семена, и оставлять нам только крепкое зерно, из которого складывается чистый, здоровый хлеб. Если Октавиан – будущее – а моя интуиция подсказывает мне, что он может им стать – дай мне знак. Если Антоний достоин – несмотря на дальнюю родословную – пусть оставит позади разврат, мучивший его с юности, и встанет на плечи дьяволов, которые теперь им управляют. А если Брут…?»
Он выпрямился.
«Великая Венера, я поклялся сенату и римскому народу, что усмирю вождя мятежа Амбиорикса, который поднял против нас племена, убил Котту и Сабина и практически уничтожил Четырнадцатый легион, и который до сих пор остаётся на свободе. Я поклялся им покончить с ним, а теперь клянусь тебе. Во имя мести и доброго римского благочестия я выслежу и уничтожу этого змея, который хочет погубить всё, чего я добился, и с его кончиной сенат и народ Рима окажут мне поддержку, и наша династия поднимется на невиданные высоты».