Оглавление
Благодарности
Предисловие
1
2
3
4
5
6
НЕУДОБНАЯ ПРАВДА
Библиография
Для Патрика. Вино!
Благодарности
Поскольку паломничество – одна из главных тем этой книги, возможно, неудивительно, что написание её часто казалось долгим и извилистым путём. Я безмерно благодарен всем, кто помог мне наконец достичь цели. Ричарду Бесвику и Иэну Ханту, моим редакторам, волшебникам. Сьюзан де Суассон, Роджеру Казале и всем остальным в издательстве Little, Brown за их неизменную поддержку. Джейку Смит-Бозанке за его доблестную игру и изящную технику ведения переговоров, а также Патрику Уолшу, лучшему из агентов, которому и посвящается эта книга. Джерри Ховарду за его поддержку в решающий момент уныния и Фрицу ван дер Мейю за его руководство опытного медиевиста. Джеймсу Палмеру и Магнусу Райану за то, что они с придирчивостью – по сути, пугающе – прочли рукопись и невероятно щедро поделились своим временем, знаниями и советами. Роберту Ирвину, непревзойденному востоковеду современности, за то, что он прочитал главы о взаимодействии христианского мира с исламом. Бену Йейтсу, который, несомненно, станет будущим скандинавистики в нашей стране, за то, что он дочитал окончательный вариант, несмотря на все остальные ограничения своего времени, – и это принесло неоценимый результат. Дэвиду Краучу за то, что он полностью открыл мне глаза на предстоящие проблемы. Майклу Вуду за то, что он укрепил меня во мнении, что нет периода более увлекательного и малоизученного, чем X век. Андреа Вульф и Майке Бон, которые с лихвой компенсировали мой прискорбный недостаток немецкого языка, – и да, Андреа, Святые Копья интереснее растений. Джейми Мьюиру, который читал главы по мере их написания с присущей ему остротой и хорошим чувством юмора, и сопровождал меня в посещении жилого комплекса, который теперь занимает место, где пал Харальд Суровый. Кэролайн Мьюир, которая бегала со мной по местному парку всякий раз, когда мне хотелось сбежать от первого тысячелетия – или, по крайней мере, поразмышлять о нём вдали от письменного стола. Отцу Данстану Адамсу из OSB, который позволил мне хотя бы ненадолго разделить с ним повседневные ритмы, некогда оживлявшие Клуни. Марианне Альбини, которая сопровождала меня в Каноссу. Моему брату Джеймсу Холланду, который купил мне нормандский шлем. Моим родителям, Янсу и Мартину Холландам, которые воспитали меня в самом сердце Уэссекса. И прежде всего моей любимой семье, Сэди, Кэти и Элизе, которые терпели мои длительные периоды отшельничества.
за уединение, за то, что безропотно сопровождал меня как по датским курганам, так и по церквям Оверни, и за то, что позволил мне назвать наших кошек Гарольдом и Эдит. Блажен тот , кто может помочь.
Предисловие
Самое худшее время года для путешествия – и худший из всех лет. В конце декабря все говорили о том, что такой зимы ещё не было. Снег падал неделями, а в горах, за Альпами, сугробы лежали особенно толстыми. Неудивительно, что, когда небольшая группа из примерно пятидесяти путешественников с трудом поднималась по крутым склонам горы Сени, местные жители настоятельно советовали им вернуться, отложить свою миссию и дождаться весны.
Их предупредили: «Ибо склоны впереди были настолько покрыты снегом и льдом, что ни копыто, ни нога не могли безопасно ступить по ним».
Даже проводники, закалённые годами альпийских штормов, признавались, что их пугают суровые условия. Хотя подъём был опасен, бормотали они, спуск оказался ещё хуже. И действительно, так оно и вышло. Метели и морозы превратили дорогу, ведущую вниз, в Италию, в смертоносный поток плотного льда.
Пока женщины из группы осторожно занимали свои места на санях, сделанных из бычьих шкур, мужчины были вынуждены скользить и ползти пешком, иногда цепляясь за плечи своих проводников, иногда ползая на четвереньках. Недостойный способ путешествия для любого, но особенно для Цезаря и его свиты.
Прошло тысяча семьдесят шесть лет со дня рождения Христа.
За это время многое изменилось: чужеземные народы достигли величия, знаменитые королевства пали, и даже сам Рим, этот прославленный из городов, некогда владыка мира, превратился в пустыню из разрушенных памятников и сорняков. И всё же её никогда не забывали. Хотя владычество древних цезарей, возможно, давно исчезло, блеск их славы всё ещё озарял воображение их наследников. Даже народам, никогда не подчинявшимся его власти, и в сферах, лежащих далеко за пределами досягаемости его легионов, личность императора, чья мантия была украшена солнцами и звёздами, казалась устрашающим, но естественным дополнением к единому небесному императору, правившему на небесах. Вот почему, в отличие от своих языческих предков, христианскому цезарю не требовались налоги, бюрократы и постоянные армии для поддержания таинственности его
власть. Ему не нужна была столица, и даже быть римлянином. Его истинная власть исходила из высшего источника. «Следующий после Христа он правит всей землёй».
Чем же, в таком случае, да ещё и в самый разгар зимы, занимался наместник Божий, собирая синяки на склоне горы! Такому принцу в Рождество положено восседать на троне в освещённом огнём зале, председательствовать за накрытым столом, развлекая герцогов и епископов. Генрих, четвёртый король с этим именем, взошедший на трон немецкого народа, был владыкой величайшего из всех государств христианского мира. И его отец, и дед до него были коронованы императорами. Сам Генрих, хотя ему ещё не был официально пожалован императорский титул, всегда считал само собой разумеющимся, что он принадлежит ему по праву.
Однако недавно эта самонадеянность получила ряд сокрушительных ударов. Годами враги Генриха среди немецких князей плели интриги, чтобы свергнуть его. Ничего особенного: ведь немецкие князья, как правило, действовали против своего короля. Совершенно исключительным, однако, стало внезапное появление противника, не обладавшего обширной сетью замков, не командовавшего большим войском и даже не носившего меча. Противника, который, тем не менее, всего за несколько месяцев, в союзе с немецкими князьями, сумел поставить на колени могущественнейшего короля христианского мира.
Григорием, так называл себя этот грозный противник: имя, подходящее не военачальнику, а опекуну «грекса» – стада овец. Епископы, следуя примеру своего Спасителя, весьма склонны были представлять себя пастырями, и Григорий, в силу своего сана, был обладателем самого внушительного посоха из всех. Будучи епископом Рима, он был гораздо более велик: подобно тому, как Генрих любил выдавать себя за наследника цезарей, так и Григорий, восседая на троне в столице христианского мира, претендовал на звание
«Отец», «Папа» Вселенской Церкви. Верный рецепт конфликта?
Не обязательно. На протяжении столетий длинная череда императоров и пап вполне успешно уживалась вместе, не соперничая, а сотрудничая. «Есть два принципа, которые главным образом служат упорядочению этого мира: священная власть понтификов и власть королей». Так выразился один из пап, Геласий, ещё в 494 году нашей эры.
Правда, искушение прославиться привело Геласия к громкому утверждению, что именно он, а не император, несёт более тяжкую ответственность: «ибо именно священники в час Страшного суда должны дать отчёт за души царей». Но это была всего лишь теория. Реальность была совершенно иной. В конце концов, мир был жестоким и жестоким местом, и папа мог легко оказаться окружённым множеством грозных соседей. Пастуший посох, каким бы полезным он ни был, едва ли мог устоять против закованного в кольчугу хищника. В результате на протяжении веков, хотя ни один император никогда не искал защиты у папы, многие папы цеплялись за императора. Они могли быть партнёрами, но на практике никогда не возникало вопроса о том, кто из них младший.
И все это знали. Несмотря на убедительные доводы Геласия, христиане долгое время считали само собой разумеющимся, что короли – и особенно императоры – были людьми, столь же причастными к таинственным измерениям небесного, как и любой священник. Считалось, что они имеют не просто право вмешиваться в дела Церкви, но и определённую обязанность. Действительно, иногда, в момент особого кризиса, император мог зайти так далеко, чтобы принять высшую меру и заставить недостойного папу отречься от престола. Именно это и было…
Генрих IV, убежденный, что Григорий представляет постоянную угрозу христианскому миру, пытался осуществить это в первые недели 1076 года: безусловно, это была досадная необходимость, но в ней не было ничего такого, чего бы его собственный отец не смог успешно осуществить до него.
Однако Григорий, вместо того чтобы подчиниться императорскому неудовольствию и покорно отречься от престола, предпринял совершенно беспрецедентный шаг: он ответил свирепым тоном. Папа объявил, что подданные Генриха освобождаются от всякой верности и повиновения своему земному господину –
даже когда сам Генрих, этот образ Бога на земле, был «скован цепями анафемы» и отлучен от Церкви. Гамбит, который всего через несколько месяцев оказался совершенно разрушительным. Враги Генриха смертельно осмелели. Все его друзья рассеялись. К концу года всё его королевство стало, попросту говоря, неуправляемым. И вот, несмотря на зимние штормы,
К этому времени отчаявшийся король уже решил пересечь Альпы. Он был полон решимости встретиться с папой, чтобы должным образом покаяться и вымолить прощение. Хотя он и был цезарем, у него не оставалось выбора. Гонка со временем, таким образом, – и она становилась ещё более неотложной, поскольку Генрих осознавал неприятную деталь. Ходили слухи, что Григорий, несмотря на свой почтенный возраст в пятьдесят пять лет, также был в разъездах той зимой. Более того, он планировал сам пересечь заснеженные Альпы и призвать Генриха к ответу в том же феврале в пределах самого Германского королевства. Естественно, когда измученная королевская свита высадилась в Ломбардии, а 1076 год сменился 1077, были предприняты отчаянные усилия по установлению местонахождения папы. К счастью для Генриха, как бы удачно он ни справился, оказалось, что и его добыча тоже. Григорий, несмотря на то, что зашел так далеко на север, что видел перед собой предгорья Альп, едва получив известие о приближении короля, в сильной тревоге бросился бежать и отступил к крепости местного сторонника.
Генрих, отправив перед собой целый шквал писем, чтобы заверить папу в своих мирных намерениях, должным образом отправился в погоню. В конце января того же года, сопровождаемый всего несколькими спутниками, он начал подъём по ещё одной горной дороге. Перед ним, изрезанная, как пена огромных волн, замёрзших в лёд холодом той ужасной зимы, простиралась граница Апеннин. Всего в шести милях от равнины, которую он оставил позади, но после многих часов петляний и поворотов Генрих наконец прибыл к долине, выдолбленной, казалось, в диком горном ландшафте и перекинутой единственным хребтом. За ней, преодолев скалу, настолько отвесную и пустынную, что она казалась совершенно неприступной, король увидел валы убежища, где укрылся папа. Название крепости: Каносса.
Генрих ринулся в тень замка. В этот момент внешние ворота распахнулись, впуская его, а затем, на полпути к вершине скалы, – ворота второй стены. Даже подозрительным часовым было бы очевидно, что их гость не замышлял ничего плохого и не представлял никакой угрозы. «Босой, одетый в шерсть, он отбросил всё великолепие, подобающее королю». Хотя Генрих был горд и вспыльчив по натуре, в этот раз его голова была опущена. Слёзы ручьём струились по его лицу.
Смиренно присоединившись к толпе других кающихся, он занял позицию перед воротами внутренней стены замка. Там его ждал Цезарь, наместник
Христос, дрожащий в снегу. И всё это время он не переставал продолжать свои сетования – «пока», как выразился наблюдавший за происходящим Григорий, «он не пробудил во всех, кто там был или кому донесли весть о происходящем, такое великое милосердие и такое сострадание, что они стали ходатайствовать за него молитвами и слезами». Поистине впечатляющее зрелище. В конце концов, даже сам суровый и неукротимый Папа не был застрахован от этого.
К утру субботы 28 января, третьего дня царского покаяния, Григорий понял, что насмотрелся. Он наконец приказал открыть внутренние ворота.
Переговоры начались и вскоре завершились. Папа и король, возможно, впервые с тех пор, как Генрих был ещё ребёнком, встретились лицом к лицу. Кающийся с измождённым лицом получил отпущение грехов папским поцелуем. Так был заключён роковой эпизод, не имеющий себе равных в истории Европы.
Подобно переходу Рубикона, подобно взятию Бастилии, события в Каноссе стали воплощением поистине эпохального кризиса. На карту было поставлено гораздо больше, чем просто эго двух властных людей. Папа, хоть и был втянут в отчаянную борьбу за власть, также имел амбиции, захватывающие дух своим глобальным размахом. Какова же была его цель?
Ни больше, ни меньше, как установить «правильный порядок в мире». То, что когда-то, во времена Геласия, казалось несбыточной мечтой, теперь, во время папства Григория, превратилось в манифест. Согласно его условиям, весь христианский мир, от вершины до самой ничтожной деревни, должен был быть разделён на две части. Одно царство – духовное, другое – светское. Королям больше не разрешалось совать свой нос в дела Церкви. Это был план действий, столь же провокационный, сколь и всеобъемлющий: он требовал решительного наступления на предубеждения, которым, в конечном счёте, уже тысячи лет.
Однако даже осознай Григорий весь масштаб своей задачи, он, несомненно, не отступил бы от неё. На кону, по его мнению, стояло само будущее человечества: ибо, если Церковь не будет свято храниться в святости, какая надежда для грешного мира? Неудивительно, что, получив такую возможность, Папа осмелился наказать своего самого грозного противника. «Король Рима, вместо того чтобы почитаться как вселенский монарх, был обойдён лишь как человек – существо, вылепленное из глины».