«Я, Марк Дидий Фавоний, составил завещание и повелел своим сыновьям быть моими наследники».

Итак, юридически это было правильно, но сильно устарело. Несмотря на все разговоры о правках, это было написано задолго до его смерти – двадцать лет назад, если быть точным. Это случилось вскоре после того, как мой отец вернулся в Рим из Капуи, куда он первоначально бежал со своей девушкой, когда покинул дом, и когда он снова устроился здесь аукционистом, торгуя под новым именем Гемин. У Флоры, его девушки, не было детей. В то время под «моими сыновьями» подразумевались мой брат и я. Позже Фест умер в Иудее. Очевидно, отец, который был ему близок, так и не смог решиться на то, чтобы переписать его.

Подписали, как обычно, семь свидетелей. Им следовало бы присутствовать при вскрытии завещания, но к чёрту это. Некоторые имена были смутно знакомы – деловые партнёры, ровесники моего отца. Я знал, что по крайней мере двое умерли за это время. На похороны пришла пара.

Как обычно, на табличке были перечислены несколько человек, которые могли претендовать на наследство, но они были специально лишены права наследования как главные наследники: отец решил обойтись без равноправия, которое закон предоставил бы его четырём выжившим дочерям, если бы, скажем, он умер без завещания. Я понимал, почему он никогда не предупредил моих сестёр об этом. Их реакция была бы жестокой. Этот мерзавец, должно быть, с удовольствием представлял себе моё замешательство, когда мне пришлось бы передать эту новость.

Он не оставил никаких указаний об освобождении рабов. Они тоже были бы разочарованы, хотя исполнители завещаний могут быть гибкими. Они не могли не знать этого и продолжали бы меня агитировать. Я бы не торопился с принятием решений.

Далее шёл список конкретных аннуитетов, подлежащих выплате: довольно высокая сумма для матери, что меня удивило и порадовало. Для меня были и меньшие суммы.

сестёр, поэтому их не игнорировали полностью. Обычно предполагалось, что замужние дочери получали свою долю семейного имущества в приданом.

(Какое приданое? Я слышала, как они все визжат.) Ничего не было сделано для Марины, которая, спустя долгое время после составления завещания, стала любовницей моего брата и матерью ребёнка, предположительно от Фестуса. Огромная сумма была предназначена для Флоры, любовницы отца, которая прожила с ним двадцать лет, но после её смерти это уже не имело значения. Я предпочитала молчать об этом; не было смысла расстраивать маму. После этого остальное досталось указанным наследникам: «моим сыновьям».

Поэтому после смерти Фестуса все остальное имущество моего отца перешло ко мне.

Я был в полном шоке. Это было совершенно неожиданно. Если только я не обнаружил огромных долгов — а я считал, что папа слишком хитер для этого, — то он завещал мне значительную сумму.

Я старался сохранять спокойствие, но я был человеком. Я начал мысленно прикидывать. У моего отца никогда не было много земли – не в традиционном римском смысле, как холмистые поля, которые можно было пахать, пасти и ухаживать за ними целыми батальонами сельских рабочих, не земли, формально определяющей социальный статус. Но это был роскошный дом в великолепном месте, и у него была ещё одна, ещё большая вилла на побережье ниже Остии. Я обнаружил его дом в Остии только в прошлом году, так что, возможно, у него были и другие объекты недвижимости, которые он скрывал. Те два, о которых я знал, были хорошо укомплектованы, а обученные работать в доме рабы сами по себе были ценны.

Прежде всего, эти дома были обставлены дорогой мебелью – до потолка набиты великолепными вещами. Я знал, что папа хранил деньги в сундуке, прикрученном к стене, в септе Юлия, и что у него были ещё деньги в банке на Форуме; его денежный поток рос и падал вместе с взлётами и падениями в его самозанятости, как и мой собственный. Однако на протяжении всей жизни его настоящие инвестиции следовали за его истинными интересами: искусством и антиквариатом.

Я огляделся. Это была всего лишь спальня для случайных посетителей. Мебели в ней было попроще, чем в комнатах, где спал сам Па. И всё же кровать, на которой я развалился, была украшена замысловатой бронзовой фурнитурой, добротным матрасом на добротной ленте, ярким шерстяным покрывалом и подушками с кисточками. В комнате стоял тяжёлый складной табурет, как у судьи. На одной из стен висел старый восточный ковёр на дорожке с позолоченными навершиями. На полке из серого мрамора с прожилками и полированными ониксовыми торцами стоял ряд старинных южноитальянских ваз, которые можно было продать за такую сумму, что хватило бы, чтобы прокормить семью в течение года.

Это была одна неважная комната. Умножьте её на все остальные комнаты как минимум в двух больших домах, плюс весь товар, сваленный в кучу на разных складах.

и сокровища, которые сейчас выставлены в кабинете Па в Саепте... У меня начала кружиться голова.

Меня ждал полный переворот. Ничто в моей жизни не могло быть так, как я ожидал: ни моя жизнь, ни жизнь моей жены и моих детей. Если это завещание подлинное и последнее, и если мой брат Фест действительно погиб в пустыне (что было неоспоримо, потому что я говорил с людьми, которые это видели), то я смогу прожить без тревог остаток своих дней. Я смогу дать своим дочерям достаточно щедрое приданое, чтобы обеспечить им консульские должности, если они захотят выйти замуж за идиотов. Я смогу перестать быть доносчиком. Мне больше не нужно будет работать. Я смогу потратить свою жизнь, облагодетельствуя захолустные храмы и играя в покровителя глупых поэтов.

Мой отец не просто сделал меня своим законным представителем. Он оставил мне огромное состояние.

В

На следующее утро после похорон я вернулся домой с рассветом. Проспав всего несколько часов, я чувствовал себя совершенно опустошенным. В доме по-прежнему было тихо. Я заполз на диван в гостевой комнате, не желая тревожить Хелену. Прошёл всего день с её родов и утраты. Но к тому времени ей уже рассказали о моём отце, и она была начеку. Как всегда, услышав моё возвращение после ночного дежурства, Хелена проснулась и нашла меня. Я почувствовал, как она накрыла меня одеялом, а затем и сама скользнула под него. Она всё ещё была в отчаянии из-за ребёнка, но теперь ей ещё больше нужно было меня утешить. Наша любовь была крепкой. Дополнительные неприятности сблизили нас.

Некоторое время мы лежали рядом, держась за руки. Вскоре собака пронюхала и нашла нас, и мы начали медленно возвращаться к нормальной жизни.

Когда я сказал Хелене, что она вышла замуж удачнее, чем думала, и, возможно, скоро получит колоссальное пособие на одежду, она вздохнула. «Он никогда не упоминал о своих намерениях, но я всегда подозревал об этом. Когда ты злился на него, мне кажется, Геминус втайне наслаждался мыслью, что однажды он даст тебе всё это. Будучи реалистом, ты примешь его щедрость... Он любил тебя, Маркус. Он очень гордился тобой».

«Это слишком».

'Ерунда.'

«Я могу сказать этому «нет».

«Законно».

'Я мог бы.'

«Не сделаешь. Просто скажи «да», а потом отдай, если потом почувствуешь то же самое».

«Это разрушит мою жизнь».

«Твоя жизнь в твоих руках, как и всегда. Ты не изменишься».

Елена сказала: «Тебе нужно работать. Это то, что тебе нравится: решать головоломки, за которые никто другой не возьмётся, и исправлять ошибки общества. Не становись праздным человеком; ты сойдешь с ума — и сведешь с ума всех нас».

Я делал вид, что ей просто нужны причины, чтобы выгнать меня из дома каждое утро, как и раньше. Но она знала, что я признаю её правоту.

В течение девяти дней траура мы с Еленой говорили всем, что «в стиле божественного императора Августа и его несравненной жены Ливии» мы не будем появляться на публике. Банальности всегда работают. Никто не думал, что мы считали Августа и Ливию двуличными, лживыми, одержимыми властью манипуляторами.

Спустя девять дней мы оба наконец-то смогли снова смотреть в лицо людям. Елена Юстина была рядом со мной на пиру, когда я вернулся в Яникулан.

Я знала, какими будут поминки. Думала, этот день не принесёт никаких сюрпризов. На холм умудрилось пробраться даже больше прихлебателей, чем с трудом добралось туда на кремацию. Бесплатная еда, бесплатная выпивка и возможность услышать или передать сплетни привлекли дурачков толпами. Родственники, о которых мы забыли, оказались нашими, каким-то образом. Братья матери, Фабий и Юний, которых редко видели вместе из-за их яростной вражды, приехали аж из Кампаньи; по крайней мере, они привезли в подарок корнеплоды, в отличие от других беспечных гостей. Если у них и были скрытые мотивы, они были слишком глупы, чтобы признаться. Я думала, Фабий и Юний просто праздновали конец эпохи, которую теперь помнили только они и мама.

Я подготовил своих более надежных племянников — беспокойного Гая, тучного Корнелия, рассудительного Мария — чтобы они прошли сквозь толпу, бормоча, что долгов гораздо больше, чем предполагалось, и что я могу отказаться стать наследником...

Это удерживало некоторых из тех, кто хватал милостыню, от открытого попрошайничества.

Вместе с Хеленой мы провели всю работу по организации банкета.

Весело набиваясь, люди не доставляли проблем. Когда долгий ужин подходил к концу, я наблюдал, как высокая и статная Елена Юстина проходит среди гостей в сопровождении моего секретаря Катутиса. Он был новичком. Я нанял опытного египетского писца как раз в нужный момент. Он был в восторге от смерти в семье; это давало ему больше работы, чем я обычно находил. Пока Елена выпытывала имена, Катутис деловито записывал их все ровным греческим шрифтом на случай, если мне понадобится узнать позже. Я боялся, что некоторые из сомнительных деловых договоренностей Па могут меня задеть. Елена также указала на нескольких женщин, похожих на официанток, которые не дежурили, щеголяя в лучших нарядах и, по-видимому, не осознавая, что женщинам в трауре следует снимать украшения. Эти пышнотелые, пышнотелые дамы могли быть просто добросердечными старыми подругами моего светского папы; возможно, они обожали его как милого плутоватого, который…

Оставил хорошие чаевые у своей пустой чаши. Или у них могли быть более глубокие мотивы.

Хелена собирала их данные вместе с подробностями обо всех тех стариках, которые не считали нужным объяснять, кто они такие, называя меня молодым Маркусом и постукивая по своим красным носам-картошкам, как будто мы делились огромными секретами.

Пока мы занимались своими делами, Хелена пробормотала: «Я же говорила, что мы надеемся на упоминание в светской колонке «Дейли Газетт» : «Видел на банкете в своем доме». «На элегантной вилле Яникула, посвященной жизни всеми почитаемого деятеля Форума Марка Дидия Фавония, присутствовали следующие известные личности... А теперь посмотрите, как претенденты на известность спешат помочь Катутису правильно написать их имена».

«Я не хочу, чтобы Па был в новостях».

«Нет, дорогая. Зачем предупреждать налоговую?» — Голос Хелены был слабым, но чувство юмора к ней возвращалось. Налог на наследство составляет пять процентов и поступает в военный фонд казны. Армия меня очень полюбит.

Я использовал траур по традиции, чтобы начать перечислять наследство. Большинству людей достаточно девяти дней, чтобы соблюсти эту формальность; я же едва успел пощекотать себе нервы.

Предположительно отрезанный от внешнего мира, я работал, как кочегар в бане, среди многочисленных пожитков Па. Я откладывал самые невостребованные вещи, чтобы продать их, чтобы уплатить налог. Я также договорился с Горнией, что мы будем выставлять на аукцион некоторые вещи, которые либо не продадутся, либо продадутся за ничтожную сумму; это должно было показать придирчивым чиновникам, что мои оценки запасов были безупречно скромными. Гражданин обязан платить налоги, но может принять любые законные меры, чтобы минимизировать ущерб. Я всё это знал. Я был посредником Веспасиана при проведении переписи. Я исследовал все варианты налогового мошенничества и уклонения от уплаты налогов – и теперь собирался использовать свой опыт. Па этого ожидал.

У меня состоялся интересный разговор с чиновником казначейства о том, должен ли я, продавая товары на аукционе, платить аукционный налог в размере одного процента сверх пяти процентов за наследство; вы можете угадать его ответ.

«Талия здесь. Ты видел ее, Маркус?»

«Я мельком увидела её». Она притаилась у дальнего конца стола, выглядя более укутанной и респектабельной, чем обычно. «Как мило с её стороны, что она осталась в стороне и не беспокоила нас». На самом деле её сдержанное поведение всё же встревожило.

«Я хочу поговорить с тобой!» — заявила Елена, и это вызвало у меня странное беспокойство.

Проходя среди гостей, Елена опознала выживших свидетелей завещания отца: четверых из тех трясущихся стариков, что без конца держали меня за руку. Я позаботился о том, чтобы каждому из них налили по глотку из особой амфоры фалернского вина, которое, вероятно, сократило их жизнь на несколько месяцев; оно текло, как густое оливковое масло, и было опасно крепким. Их присутствие позволило мне официально зачитать завещание. Я сделал вид, что содержимое стало для меня новостью; никого это не обмануло. Воцарилась сдержанная тишина. Мои сестры выслушали свою судьбу, не устраивая публичной сцены, но на их лицах промелькнуло предчувствие. Мама была слишком плотно закутана, чтобы кто-либо мог увидеть её реакцию. Весь день она казалась молчаливой, словно наконец-то потеряв старого дьявола, она окончательно потеряла всякое самообладание.

Вскоре после этого люди начали уезжать. Хелена сказала мне, что это потому, что меня считали скупым. «Все шепчутся, что всё было бы совсем иначе — они имеют в виду, что им дали бы больше денег, — если бы Фестус выжил».

Меня это устраивало. Но многие просто ушли, потому что еда и питьё заканчивались. А их было предостаточно. Часть еды оседала в карманах людей.