ГЛАВНЫЕ ПЕРСОНАЖИ
Марк Дидий Фалько, человек смешанной судьбы и искатель истины.
Елена Юстина, его настоящая любовь, которую он искал и завоевал, семья Фалько низкого происхождения, но не такая плохая, как кажется: Джунилла Тасита, грозная жена жалкого Гемина
Майя Фавония, сестра Фалько, лучшая из всех Флавия Альбия, убитая горем и готовая разбить голову. Катутис, секретарь Фалько, разочарованный человек Семья Елены, высший класс, но не такие хорошие, как кажутся: Авл Камилл Элиан, который старается не привлекать к себе внимания Квинт Камилл Юстин, который держит свою карьеру намеченной благодаря: Клавдии Руфме, его жене и финансовому покровителю Лентуллу, несчастному случаю, который вот-вот случится Соратники Фалько в Риме
Луций Петроний Лонг, честный дознаватель (низкая оплата), Луций Петроний Рект, его брат, чувствовал себя не в своей тарелке, Нерон, их "бык", еще один пропал без вести, Тиберий Фускул, заместитель Петро.
Сергий — их кнутовщик (всегда подбадривает) Клузиус — коварный соперник-аукционист (низкие мотивы) Гай — сомнительный ученик (большие надежды) Горния — молчаливый носильщик (без комментариев) Септимус Парво — семейный адвокат (абсолютно без комментариев) Талия — акробатка, у которой есть проблема, от которой нужно выпутаться
Филадельфия и Давос, ее любовники, держащиеся подальше от сцены. Минас из Каристоса, адвокат, на подъеме. Хосидия Мелина, невеста (в поисках счастья?). Также в Риме.
Тиберий Клавдий Лаэта — льстивый бюрократ с высокими амбициями. Мом — грубый аудитор с низменными привычками. Тиберий Клавдий Анакрит — главный шпион, высокомерный человек с низким достатком. Мелитяне — его агенты (сомнительные связи). Перелла — убийца, которая хочет новую работу (своего босса).
Гераклид — организатор вечеринок для звезд Нимфидий — его повар-вор Скорпус — певец, шпионящий за шпионами (идиот) Алис — гадалка, которая обвиняет маму (мудрую женщину)
Аррий Персик - бабник, чрезмерно сексуальный и растративший бюджет.
Курьер, недавно женившийся и недавно умерший, Волузий, сын мамы, жертва, умеющая считать, в Лациуме
Януария — официантка в Сатрикуме, мастерица на все руки. Ливия Примилла и Юлий Модест — жалобщицы в сильном негодовании. Секст Силан, их племянник в Ланувии, в плохом расположении духа. Мацер, их верный надсмотрщик, пропал без вести. Сир, их беглый раб, смертельно избит. Мясник в Ланувии — очень беспечный кредитор. Ужасные соседи Клавдиев из Аида: Аристокл и Каста — холодные, вспыльчивые родители (покойные).
Клавдий Нобилис был настолько скандальным, что «пошёл навестить свою бабушку»
Близнецы Пий и Виртус «работают вдали от дома»
Пробус «поддерживает семейное имя»
Феликс «потерялся»
Плотия и Бирта — угнетённые жёны, Деметрия — беглая жена Клавдия Нобилиса (низкого достоинства)
Костус - ее новый парень (нарывающийся на неприятности) Вексус - ее отец (ожидающий худшего) Фамирис - работодатель Нобилиса и Костуса (чрезмерно
уверенный)
Сильвий, офицер городских когорт, работающий под прикрытием
Плюс полный актерский состав второго плана:
Питон Джейсон, собаки, пропавшие без вести, рабы (не личности), личные косметологи, безличные судьи
А также с участием:
Сволочи из преторианской гвардии!
РИМ И ЛАЦИЯ: ЛЕТО, 77 ГОД Н.Э.
1
Меня удивляет, что за домашним ужином не убивают ещё больше людей. В моей работе мы считаем, что убийства чаще всего происходят среди близких знакомых. Кто-то наконец срывается после многих лет, когда его доводят до слепой ярости те самые люди, которые лучше всех знают, как свести его с ума.
В кои-то веки будет слишком тяжко наблюдать, как кто-то другой съедает последний кунжутный блинчик, который, конечно же, был выхвачен с торжествующим смехом, призванным уязвить. И вот жертва умирает, а мёд всё ещё стекает по подбородку, хотя это случается реже, чем можно было бы ожидать.
Почему кухонные ножи не застряли между толстыми плечами отвратительных дядюшек, от которых рабыни беременеют? Или та хитрая сестра, которая бесстыдно ухватывает самую желанную спальню, откуда открывается вид на угол Храма Божественного Клавдия, а в стенах почти нет трещин? Или этот грубиян-сын, который безудержно пукает, сколько бы ему ни твердили...
Даже если люди не закалывают и не душат своих, можно было бы ожидать, что они выбегут на улицы и выместят свою злость на первом встречном. Возможно, так и есть. Возможно, даже случайное убийство незнакомцев, которое вигилы называют «беспричинным преступлением», иногда имеет вполне понятную бытовую причину.
Это вполне могло произойти и с нами.
Я вырос в большой семье, ютясь в паре маленьких, унылых комнаток. Вокруг нашей квартиры толпились другие компании, слишком шумные, слишком буйные и слишком тесно сгрудившиеся. Возможно, от трагедии нас спасло то, что отец ушёл из дома – единственный способ избежать ситуации, которую он считал отвратительной, и событие, которое, по крайней мере, избавило нас от бремени ещё детей. Позже мой брат ушёл в армию; в конце концов я понял, что это разумно, и сделал то же самое. Мои сёстры уехали, чтобы домогаться безответственных мужчин, которых они силой заставили выйти замуж. Моя мать, воспитавшая семерых детей, осталась одна, но продолжала оказывать на всех нас сильное влияние. Даже мой отец, вернувшись в Рим, относился к маме с настороженным уважением.
Как она постоянно напоминала нам, матери никогда не уходят на пенсию. Поэтому, когда у моей жены начались схватки с третьим ребёнком, мама пришла всем командовать, несмотря на то, что она уже слабела и у неё были проблемы со зрением. К нам в дом примчалась и мама самой Елены, благородная Джулия Хуста, засучив рукава, чтобы вмешаться в её изысканные дела. Мы наняли вполне приличную акушерку.
Сначала матери боролись за доминирование. В конце концов, когда обе стали крайне нужны, всё это прекратилось.
Мой новорождённый сын умер в день своего рождения. Мы сразу почувствовали, что живём в трагедии, которая случилась только с нами. Наверное, так всегда кажется.
Роды прошли легко, схватки были короткими, как у нашей второй дочери. Фавонии потребовалась неделя, чтобы освоиться, но потом она пошла в гору. Я думала, что произойдёт то же самое. Но когда появился этот малыш, он уже был на грани исчезновения. Он никак на нас не реагировал; он исчез через несколько часов.
Акушерка сказала, что мать должна держать мёртвого ребёнка; после этого им с Юлией Юстой пришлось бороться, чтобы заставить Элене снова отказаться от тела. Элена впала в глубокий шок. Женщины, как это обычно бывает, убрались. Элена Юстина оставалась в спальне, отказываясь от утешения, игнорируя еду, отказываясь видеться с дочерьми, даже отдалившись от меня. Моя сестра Майя сказала, что этот день останется чёрным в календаре Элены на всю оставшуюся жизнь; Майя знала, что значит потерять ребёнка. Сначала я не могла поверить, что Элена когда-нибудь оправится. Мне казалось, мы никогда не доживём до того момента, когда горе настигнет её только в годовщины. Она застыла, когда ей сообщили о смерти мальчика.
Все действия легли на меня. Это не было юридической необходимостью, но я дал ему имя: Марк Дидий Юстиниан. На моём месте многие отцы не стали бы этим заниматься. Его рождение не было зарегистрировано; у него не было гражданского статуса. Возможно, я ошибался. Мне просто нужно было решить, что делать. Его мать выжила, но пока я был один, пытаясь сохранить семью, пытаясь уладить все формальности. Всё стало ещё сложнее, когда я узнал, что ещё произошло в тот день.
Маленький запеленатый свёрток оставили в комнате, которой мы редко пользовались. Что мне было делать дальше? Новорождённого не следует хоронить; он был слишком мал для полной кремации. Взрослых хоронили за городом; семьи, которые могут себе это позволить, строят мавзолей у большой дороги для своих забальзамированных тел или кремационных урн. Это никогда не было для нас;
Прах плебея Дидии некоторое время хранился в шкафу, а затем был таинственным образом утерян.
Моя мать призналась, что всегда отвозила своих мертворождённых детей на ферму в Кампанье, где она выросла, но я не мог оставить свою обезумевшую семью. Отец Елены, сенатор, предложил мне место в полуразрушенном колумбарии Камилли на Аппиевой дороге, с грустью сказав: «Это будет очень маленькая урна!» Я подумал об этом, но был слишком горд. Мы живём в патриархальном обществе; он был моим сыном. Мне плевать на формальные правила, но захоронение было моей обязанностью.
Некоторые хоронят новорожденных под плитой в новых зданиях; ничего не было, и я уклонялся от идеи превратить нашего ребёнка в жертву. Я не раздражаю богов и не поощряю их. Мы жили в старом городском доме у подножия Авентина, с задним ходом, но почти без земли. Если я выкопаю крошечную могилку среди шалфея и розмарина, существовала ужасная вероятность, что играющие дети или повара, роющие ямы для захоронения рыбьих костей, однажды случайно найдут рёбра маленького Маркуса.
Я поднялся на нашу террасу на крыше и остался наедине со своей проблемой.
Ответ пришёл ко мне как раз перед тем, как я скованно себя чувствовала. Я отвезу свой печальный узелок к отцу. Мы сами когда-то жили там, на Яникуланском холме за Тибром; по сути, я была той идиоткой, которая купила это неудобное место. С тех пор я работала по обмену с отцом, но оно всё ещё казалось мне домом. Хотя отец был нечестивцем, его вилла стала для ребёнка местом упокоения, где, когда Елена будет готова, мы сможем поставить над ним мемориальный камень.
Я на мгновение задумался, почему мой отец до сих пор не пришел с соболезнованиями.
Обычно, когда людям хотелось побыть в одиночестве, он был первым. Он чуял трагедию, как запах свежеиспечённого хлеба. Он непременно войдет в дом с ключом, который никогда мне не вернёт, а потом будет раздражать нас своей бесчувственностью. Мысль о том, что Па будет сыпать банальностями, чтобы вытрясти из Елены её печаль, была ужасна. Он, вероятно, попытается меня напоить. Вино обязательно должно было когда-нибудь стать частью моего выздоровления, но я хотел сам выбирать, как, когда и где будет применено лекарство. Дозу должен был налить мой лучший друг Петроний Лонг. Единственная причина, по которой я до сих пор к нему не обращался, — это деликатность, ведь он тоже потерял маленьких детей. К тому же, у меня были дела поважнее.
Моя мама жила у нас дома. Она будет жить у нас столько, сколько посчитает нужным. Возможно, это продлится дольше, чем нам бы хотелось, но мама сделает то, что посчитает нужным.
Хелена не хотела участвовать в похоронах. Она отвернулась, вся в слезах, когда я рассказал ей о своих планах. Я надеялся, что она одобрит. Я надеялся, что она понимает, что справиться с этим — единственный способ помочь ей.
Альбия, наша приёмная дочь-подросток, собиралась сопровождать меня, но в итоге даже она была слишком расстроена. Мама, возможно, и совершила паломничество, но я с благодарностью оставил её присматривать за маленькими Джулией и Фавонией. Я бы не стал просить её увидеть папу, с которым она была так горько отчуждена тридцать лет. Если бы я попросил , она, возможно, заставила бы себя приехать и поддержать меня, но мне и без этого хватало переживаний.
И я пошёл один. И я был один, когда усмирённые рабы в доме моего отца сообщили мне следующую плохую новость. В тот же день, когда я потерял сына, я потерял и отца.
II
Когда я свернул с неприметной дороги на ухабистую подъездную дорожку к дому Па, всё выглядело нормально. Из новой бани не шёл дым. Никого не было видно; садовники явно решили, что ближе к вечеру пора заканчивать работу. Сады, спроектированные Хеленой, когда мы здесь жили, выглядели в хорошем состоянии. Поскольку Па был аукционистом, скульптуры были просто великолепны.
Я думал, что Па, должно быть, в Риме, на своем складе или в своем офисе в Септе Юлии; в противном случае теплым летним вечером я бы ожидал услышать тихое жужжание и позвякивание винных принадлежностей, когда он развлекает коллег или соседей, развалившись на скамейках, которые неизменно стояли под старыми соснами.
Меня привезли в закрытых носилках. Мёртвый ребёнок лежал в корзине на противоположной скамье. Я оставил его там на время. Носильщики высадили меня у короткой лестницы на крыльце. Я постучал кулаком в большие двустворчатые двери, чтобы обозначить своё присутствие, и сразу же вошёл в дом.
Меня встретила странная сцена. Все домашние рабы и вольноотпущенники собрались в атриуме, словно ждали меня.
Я был ошеломлён. Ещё больше меня поразил размер мрачной толпы, заполнившей коридор. Они выносили подносы, набивали подушки, извлекали ушную серу, пылеуловители. Я никогда не представлял, сколько прислуги у папы. Мой отец куда-то исчез. Сердце забилось неровно.
На мне была чёрная туника вместо моих обычных цветов. Всё ещё пребывая в ужасе от смерти ребёнка, я, должно быть, выглядела мрачно. Рабы, казалось, были к этому готовы и, как ни странно, испытали облегчение, увидев меня. «Марк Дидий, ты слышал!»
«Я ничего не слышал».
Все прочистивали горло. «Наш дорогой хозяин скончался».
Меня ошеломила эта безумная фраза «дорогой хозяин». Большинство людей знали Па как…
«Этот ублюдок, Фавоний» или даже «Гемин — пусть он горит в Аиде, а лысый ворон вечно клюёт его печень». Птица бы начала клевать скорее, чем
по-видимому, ожидалось.
Вся компания подчинялась мне с новообретённым смирением. Если им и было неловко, то это ничто по сравнению с тем, что чувствовал я. Они стояли, пытаясь скрыть тревогу, свойственную рабам недавно умершего гражданина, ожидая, что с ними сделают.
Вряд ли это была моя проблема, поэтому я им не помогала. Мы с отцом были в плохих отношениях после того, как он бросил маму; наше примирение в последние годы было нестабильным. У него не было на меня никаких прав, а я не брала на себя за него никакой ответственности.