Теперь я жалел, что не смог сделать это пораньше, чтобы потом заглянуть в будуар Тита Цезаря, когда от меня разит бродяжничеством, и заразить этого императорского плейбоя вшами. «Что-нибудь ещё?» — спросил я Клеменса едким тоном. «Я заказал лошадей», — кротко ответил он. Терпеть не могу лошадей. Если он этого и не знал, то быстро догадался. Мне следовало бы догадаться, что любой план, придуманный исполняющим обязанности центуриона, будет пустой тратой времени. Клеменс счёл разумным выехать из Рима через Остийские ворота, забрать заказанных им лошадей — не лошадей, а ослов; я мог бы ему это сказать, — а затем объехать город на юг. Путь был долгий. К тому же, ленивый, и он занял гораздо больше времени, чем если бы я быстро пересёк его пешком, что я бы и сделал, будучи предоставленным самому себе. Только моя рассеянность, вызванная присутствием Елены у Тита, позволила Клеменсу втянуть меня в эту безумную затею.

Клеменс привёл солдата, который ещё не попадался мне на пути и пока не раздражал меня, Сентия. Я спросил своего старого товарища Лентулла; видимо, по приказу Елены ему пришлось остаться с детьми. Я дважды подумал, прежде чем оставить своих двух драгоценных малышей с самым неуклюжим легионером, каким только мог похвастаться Рим, но Елена обладала даром выбирать неожиданных нянь. Я приказал Лентуллу убрать деревянные мечи, потому что не хотел, чтобы мои крошечные отпрыски превратились в ужасных воинственных типов, над которыми будут смеяться светские поэты: хвастунов, завсегдатаев спортзалов, позор родителей, которые никогда не выйдут замуж. Лентулл лишь сказал: «Ну, они счастливы, и это их не тревожит, Фалькон». Я был им всего лишь отцом. Отвергнутый, я оставил его в покое.

Сентиус был немногословным и немногословным человеком, который смотрел на меня с мрачным подозрением. Я тоже считал его источником проблем. Он был слишком велик для осла и смотрел во все глаза. Он провёл большую часть утра, поедая огромное миндальное пирожное. Тем временем Клеменс продолжал рыться в мешке с семечками и кедровыми орешками, которые он никогда не предлагал мне.

По крайней мере, переживания о жене, детях, маршруте, этих спутниках и о том, что я не позавтракал, не давали мне выйти из себя из-за животного, на котором я должен был ехать. Мне дали свирепого, чесоточного, который постоянно останавливался на месте. Было уже за полдень, когда мы добрались до некрополя Аппиевой дороги. Дома мертвых тянутся от города на несколько миль вдоль древней дороги. Переполненные могилы выстроились вдоль изношенной мощеной дороги к югу между величественными группами зонтичных сосен. Иногда мы видели похороны. После праздника, когда сатурналии и насилие брали свое, кремации устраивались снова. Люди обычно приезжали сюда в праздничные дни, чтобы пировать с умершими предками, но

Холодная погода и темные ночи, должно быть, отпугнули их. В основном дорога была пустынна, и ряды мавзолеев богатых людей выглядели заброшенными.

Когда мы начали высматривать бродяг, мы замедлили бег лошадей и плотнее закутались в плащи, зарывшись ушами в ткань. Мы все помрачнели. День был холодный, серый, день, когда всё могло пойти совсем плохо без всякого предупреждения.

Никто из нас не взял с собой мечи. Я даже не подумал об этом, потому что оружие в городе было запрещено. Мой автоматический отказ от ношения оружия был непредусмотрителен. Бродить между этими изолированными гробницами при плохом освещении было опасной идеей. В этой ситуации мы сами напрашивались на то, чтобы нас ранили. Поначалу казалось, что Петроний ошибается. Мы не видели никаких признаков бедной жизни. Мы все слышали истории об удачливых нищих, которые были настолько хороши в своем ремесле, что стали миллионерами; о нищих, которые относились к назойливости как к бизнесу и работали из тайных контор; о нищих, которые каждый вечер возвращались домой на носилках, избавлялись от тряпок и грязи и спали, как короли, под гобеленовыми покрывалами. Возможно, все нищие такие. Возможно, в Риме, где хорошие граждане – щедрые благотворители, действительно не было бездомных.

Возможно, зимой богатые, добрые вдовы отправляли всех бродяг на отдых в просторные виллы на берегу моря, где им подстригали волосы, лечили язвы и они слушали познавательную поэзию, пока они внезапно не исправлялись и не соглашались учиться на скульпторов и лирников... Романтизируй, Фалько.

Начав с окрестностей города, мы начали систематический поиск среди множества памятников. Большинство располагалось недалеко от дороги, что обеспечивало удобный доступ для проведения похорон, хотя места было мало, и некоторые пришлось строить вдали от шоссе. Круглые были излюбленными, но встречались и прямоугольные, и пирамидальные. Они были самых разных форм: некоторые небольшие и низкие, но многие были выше человеческого роста или двухэтажными, с нижней камерой для умерших и верхней, где семья могла устраивать пиры. Они были из выветренного серого камня или разноцветного кирпича. Некоторые имели форму печей или гончарных горнов, что указывало на ремесла их покойных владельцев. Классическая архитектура, пилястры и портики отмечали места упокоения культурных снобов; без сомнения, урны, в которых хранились их сожженные реликвии, были из прекрасного мрамора, резного алебастра или порфира.

Некоторые гробницы имели религиозные украшения, в других находились статуи или бюсты умерших, иногда в сопровождении одного из богов.

Клеменс обнаружил первые остатки стоянки. Почерневший подлесок указал на место, где когда-то горел небольшой костер, вероятно, пылавший несколько дней подряд.

Пепел остыл. Осколки амфор и размокшее старое одеяло с характерным запахом убедили нас, что это не просто остатки официальной кремации или семейной поминальной вечеринки у мавзолея. Мы продолжили поиски и постепенно находили всё больше подтверждений правоты Петро. Вокруг запертых камер, особенно у входа, скопился неприятный мусор. Древние гробницы, которые больше не существуют,

К ним приходили родственники погибших, а также приезжали новые люди, а недавно взломанные двери содержали следы пребывания бездомных. Некоторые из них использовались как туалеты.

Худшие из них становились отвратительными после использования в обоих случаях.

Начав распознавать эти знаки, мы осторожно ступали возле дверей. Мы задерживали дыхание, прежде чем наклониться и заглянуть в открытые гробницы. Мы ковыряли выброшенный хлам только палками, держа их на расстоянии вытянутой руки. Мы с опаской относились к загонам, где могли кормиться крысы.

Клеменс первым заметил кого-то. Он окликнул его и указал на худую фигуру, удалявшуюся от нас вприпрыжку. Вероятно, это был мужчина в заплатанной одежде, сгорбленный и несущий на плече какую-то сумку.

Независимо от того, услышал он наши крики или нет, он продолжал идти и был слишком далеко, чтобы мы могли его преследовать.

Свет померк. День клонился к вечеру. При таком темпе нам скоро понадобятся фонари, которых мы не взяли с собой. Чтобы охватить больше пространства, мы разделились: Клеменс пошёл по одной стороне дороги, Сентиус – по другой. Я прошёл немного вперёд, привязал осла, чтобы показать, откуда я иду, и двинулся дальше пешком. Намереваясь исследовать как можно дальше в этот день, я поддерживал хороший темп. Я заглядывал в гробницы, к которым был свободный доступ; быстро проверял заднюю часть всех, мимо которых проходил, открыты ли они или заперты; продолжал идти ровно. Клеменс и Сентиус должны были в своё время забрать моего коня, а затем пройти мимо меня, так что мы работали по очереди.

Они так меня и не догнали. Я бежал быстрее, чем они.

Доносчики учатся быть дотошными, не теряя времени. Здесь не стоило слоняться без дела. То, что дорога и гробницы казались безлюдными, не означало, что они были таковыми на самом деле. Не нужно верить в призраков, чтобы ощущать невидимое присутствие. За всеми нами, несомненно, следили. Я просто ждал момента, когда мы узнаем, кто это был и чего они хотели.

У одного холодного памятника, причудливой пирамиды, выложенная плиткой лестница вела вниз, в кромешную тьму. Я не мог заставить себя пройти мимо скрипящей двери; иррациональный страх, что она захлопнется за мной, удерживал меня на пороге. Я так разнервничался в этом одиноком месте, что крикнул: «Есть кто-нибудь внутри?»

Никто не ответил, но мой зов был услышан. Когда я свернул на ступенях, направляясь к выходу из гробницы, ко мне внезапно обратились. Резким, но беззвучным движением кто-то – или что-то – во всём белом возвысился надо мной на крыше мавзолея. Этот беспокойный упырь был в капюшоне, он дергал запястьями над головой, словно звенел призрачными браслетами. Я так испугался, что поскользнулся на влажной растительности и тяжело упал. Затем фигура продолжила свой дикий танец, издав высокий призрачный крик.

XXIV

Прыгающий призрак замедлил свой танец на крыше. «Ху! Ху! Ты жив или мёртв?» — «Я, чёрт возьми, совсем не рад!» Я неловко сел в агонии. Я подвернул лодыжку, скользя по плиточным ступеням. «Хватит дергаться». — «Ху-у, ты?» — Слабый, бумажный голосок прозвучал как писк летучей мыши. — «Зовут Фалько. Кто ты, чёрт возьми?» — «В Аиде, из Аида… Порхающий бестелесный и воздушный… непогребённый мёртвый». Кто-то здесь начитался Вергилия.

'Как хочешь'. У меня не было настроения для паранормальных чудаков. Когда мне больно, я склонен к педантизму. 'Скажи мне, дух, чей труп ты изображаешь?' 'Меня раньше звали Зоил'. Я закрыл глаза. Я был разумным человеком. Мне нужно было срочное дело. Должно быть, Фурии сегодня действительно затаили обиду, если злобные — простите, дамы, добрые — засадили меня сюда, разговаривать с призраком. Морщась, я заставил себя выпрямиться. Я сделал несколько прыжков на твердую землю, где проверил лодыжку. Каким-то образом дух Зоила спрыгнул с гробницы; он подпрыгнул передо мной. Он все еще ждал, что я испугаюсь, а я все еще не хотел этого делать. Сумерки спустились. Благодаря какому-то трюку, которому он мог научиться в театре, он казался неземным, колеблясь вокруг меня, его развевающиеся белые одежды светились; Лишь бледный шар, почти без черт, таился под капюшоном, где должно было быть лицо. Этот призрак был лёгким на ногу. На самом деле, казалось, у него вообще не было ног. Он освоил плавное скольжение, словно парил в нескольких дюймах от земли.

«Ху! Ху! Дай мне плату за проезд до Харона!» Так вот что он задумал. Мне стало легче от этого знания. Его писклявый тон теперь был льстивым, как у любого нищего. «Помоги мне заплатить паромщику, хозяин».

Он приложил больше усилий, рассказывая свою историю, чем большинство просителей, поэтому я достал монету и пообещал ему плату за переправу через Стикс, если он скажет мне, видел ли он женщину-варварку, бродящую одиноко и без друзей, как он. Он издал пронзительный крик. Я подскочил. «Смерть! Смерть! Приносящая смерть!»

— завыл бледный дух — довольно бессмысленно, если Зоил уже умер.

Мог ли он знать об обезглавливании Грациана Скаевы? Стало ли убийство на вилле Квадрумата последней горячей новостью среди теней Аида? Примчалась ли туда душа Скаевы после его насильственной смерти, возмущённо протестуя? Неужели скучающие духи теперь слетаются, чтобы услышать эту новость, щебеча затихшими голосами на форуме подземного мира Плутона – клянусь Плутоном, зачем я весь день слонялся по пустынной дороге, когда мог просто попросить этого призрака помочь мне: пусть спросит призрак Скаевы: «Ху-у, ты что, вошел?»

Я предложил монету. Он не взял её. То ли непогребённый покойник, то ли просто беспокойный, полубезумный человек, Зоил стремительно бросился прочь от меня.

Он выполнил это плавное скольжение назад. Затем он исчез. Должно быть, он прыгнул за гробницу, но казалось, будто он сложился пополам и скользнул в воздух, став бестелесным и невидимым. Я позвал. Никто не ответил.

Он оставил меня не просто так. Когда он исчез в пустоте, я наконец наткнулся на беглых рабов. Несколько из них молча поднялись из-под земли вокруг меня. Я лихорадочно искал глазами Клеменса и Сентия, но их нигде не было. Я был один и безоружен, а сумерки сгущались. Зоил был скорее раздражителем, чем угрозой; теперь, когда его не стало, я тосковал по его безумному присутствию.

У меня появились новые спутники, и я был ещё меньше рад. По мере того, как тёмные фигуры становились всё многочисленнее, я вспоминал мрачные предостережения Петрония. Если эти существа могли отпугнуть призрака или человека, считавшего себя призраком, у меня были все основания испытывать неподдельный страх.

XXV

Не было смысла в этом поручении, если я просто кивну им и сбегу своей дорогой. Я взял инициативу в свои руки. Я подошёл к человеку, который выглядел самым кротким на вид, и, не подходя слишком близко, обратился к нему. После долгой паузы, пока он оценивал меня, он согласился поговорить.

Беженец, которого я выбрал, когда-то был рабом, получившим специальность архитектора.

Он работал на хозяина, который ему нравился, но после его внезапной смерти наследники продали его новому хозяину, грубому и жестокому хулигану, из дома которого он сбежал. Беглец был тихим, образованным, говорил по-латыни и по-гречески, предположительно умел читать, писать, считать и рисовать, а когда-то руководил проектами: давал распоряжения, контролировал финансы, выполнял поручения.

Теперь он был нищим и одиноким. Мне показалось, что он несёт в себе ауру умирающего.

Когда я встретил его тем вечером, он собирался идти в Рим в поисках еды и любого доступного убежища. Он нес лёгкое, неплотно свёрнутое одеяло. Его мир был заброшенным и скрытным. Если бы его поймали и опознали как беглого раба, нашедшему давали двадцать дней, чтобы вернуть его хозяину, иначе он был бы привлечён к ответственности за кражу чужого имущества: ценного имущества, учитывая образование этого раба. Если нашедшему возвращали такую потерянную вещь хозяину, могла быть выплачена хорошая награда. Если же нашедшему не удавалось вернуть раба, его ждал огромный штраф. «Можно ли где-нибудь искать убежища?» «В храме. Тогда – если, прильнув к алтарю, я смогу убедить их, что со мной жестоко обращались, – меня могут продать новому хозяину.