тунику. Он не мог вспомнить, был ли этот человек волосатым, лысым или бородатым, какого он был роста и какого цвета была туника.

«Вы, я полагаю, видели здесь Статиана?»

«Да, я был в полном отчаянии, когда он появился. Я думал, он за мной гонится.

«Бедняга хочет только правды. Это он был в Олимпии?»

«Определенно нет».

«Узнаете ли вы этого человека снова?»

«Нет. Я не обращаю особого внимания на старожилов».

«Старожилы?»

«Я предполагал, что именно так он сможет попасть в палестру — он выглядел как отставной боксёр или мастер панкратиона, Фалько. Разве я не говорил об этом?»

«Вы упустили эту красноречивую деталь». Деталь, которая не только оправдала Статиана, но и оправдала всех остальных, путешествовавших в той же группе. Вернее, всех, кроме одного. «Вы знакомы с туроператором Seven Sights, Финеус?»

«Кажется, я о нем слышал».

«Вы бы узнали его в лицо?»

"Нет.'

«Ну, он крепкого телосложения мужчина, скрывающий своё прошлое, так что он мог быть атлетом, и у него нет зубов. Лампон, ты пойдёшь со мной в Коринф, когда я уеду отсюда, и расскажешь нам, видел ли ты раньше Финея».

«Коринф? — Лампон был настоящим поэтом. — Кто оплатит мой проезд?»

«Провинциальный квестор. А если ты исчезнешь или испортишь свои показания, он тот, кто бросит тебя в камеру».

Лэмпон посмотрел на меня обеспокоенным взглядом. «Я не могу явиться в суд, Фалько. Адвокаты меня раздавят. Я разваливаюсь на части, если на меня кричат».

Я вздохнул.

XLIV

Лэмпон выглядел неловко, но согласился выполнить приказ. Он дал мне ещё одно предложение. По его словам, Статиан не только бегал в спортзале, но и любил подниматься на официальный стадион. Стадион находился на самой высокой точке, над святилищем Аполлона, где воздух был ещё чище, а виды захватывали дух. Говорят, Статиан говорил, что ходил туда, чтобы побыть в одиночестве и поразмыслить.

Следуя указаниям поэта (которые, поскольку он был поэтом, я время от времени спрашивал у прохожих), я двинулся по тропинке обратно к Касталийскому источнику, затем в святилище и вверх мимо театра по маршруту, которым я еще никогда не ходил. Узкая тропинка вела наверх. Подъем был крутым, положение — отдаленным. Человека, пережившего большое бедствие, вполне могло привлечь сюда. После суеты святилища и делового гула спортзала это была уединенная прогулка, где солнце и ароматы полевых цветов действовали на измученный разум как успокаивающее лекарство. Я подозревал, что, когда Статиан доходил до стадиона, он обычно ложился на траву и терялся. Думать можно, когда идешь, но, по моему опыту, не во время бега.

Я же, пока шел, думал в основном о том, что мне рассказал Лэмпон.

Турциан Опим, инвалид группы путешественников, узнал об убийце Валерии больше, чем хотелось бы убийце. По описанию поэта он, возможно, даже узнал, кто это был. Кому он об этом рассказал? Был ли он когда-нибудь достаточно свободен от обезболивающего, чтобы осознать, какую информацию хранил? Возможно, какие-то его слова или поступки привели к его смерти в Эпидавре. Или, возможно, он действительно умер своей смертью, но кто-то считал, что он мог передать историю поэта Клеониму.

Я подумал, не в опасности ли сам поэт. Чёрт. И всё же, насколько мне было известно, убийца был в Коринфе.

Я утешал себя мыслью, что он, скорее всего, все равно был плохим поэтом.

*

Я не торопился. Если Статиан здесь, хорошо. Если нет, я знал, что мы его окончательно потеряли. Я не винил себя, пока не удостоверился. Это произойдёт. Каждый мой шаг убеждал меня, что он сбежал от меня. Если он вообще уедет из Дельф, я понятия не буду, где его искать.

Я был настолько уверен, что совершенно один, что помочился на серые камни, даже не сдвинувшись с тропинки. Геккон терпеливо наблюдал за мной.

Мне хотелось, чтобы Елена была здесь. Я хотел разделить с ней этот великолепный вид. Я хотел обнять и приласкать её, наслаждаясь тишиной и солнцем в этом уединённом месте. Я хотел перестать думать о смертях, которые казались неразрешимыми, о горе, которое мы не могли унять, о жестокости, страхе и потерях. Я хотел найти Статиана на стадионе. Я хотел убедить его верить. Страдание, о котором он рассказал нам вчера, тронуло меня. Стоя наедине с гекконом и кружащими вдали канюками, я осознал, насколько сильно.

Медленно двигаясь дальше, я переключил все свои мысли на Хелену. Я погрузился в воспоминания о её теплоте и здравомыслии. Я заполнил голову мечтами о том, как займусь с ней любовью. Да, как бы мне хотелось, чтобы она была здесь.

Наткнувшись на эту женщину, я был так ошеломлён, что чуть не спрыгнул с тропы, с обрыва в небытие. И тут я вспомнил, что уже встречал её раньше, на вершине скалы – в Коринфе. Это была нимфа-дипси средних лет, с которой я обращался как с проституткой, и которая называла себя Филомелой.

XLV

Она стояла на узкой тропинке, с неподдельным удовольствием глядя на открывающийся вид. На ней было белое греческое платье со множеством складок, накинутое на плечи в классическом стиле – от которого современные матроны отказались десятилетия назад, подражая римской императорской моде. Волосы её снова были собраны в шарф, который она обмотала вокруг головы в несколько оборотов и завязала небольшим узлом надо лбом. Классический образ. Эта дама насмотрелась на множество старинных статуй.

Теперь она смотрела на меня. Её задумчивый вид сразу показался мне знакомым; подобные широко раскрытые глаза и удивление меня серьёзно раздражают. Она тоже была вздрогнула от нашей внезапной конфронтации. Она прервала блаженные размышления и занервничала.

«Ну, представьте себе! — сказал я, по-девичьи. Оставалось только сглотнуть и повеселеть. Может, она забыла, как грубо я её оскорбил. Нет. Я видел, что она слишком хорошо меня помнит. «Я — Фалько, а ты — Филомела, соловей-эллинофил». У неё были тёмные глаза, и она часами держала в руках горячие щипцы, завивая себе челку, но она не была

Греческий. Я вспомнил, что она прекрасно говорила по-латыни. Я говорил на латыни автоматически.

Она продолжала смотреть.

Я продолжил шутить: «Ваш псевдоним взят из дикого мифа!

Знаете? Терей, царь Фракии или какого-то другого места с отвратительными привычками, возжелал свою невестку, насилует её и отрезал ей язык, чтобы она не донесла. Она предупредила свою сестру Прокну, вплетя эту историю в гобелен, – и тогда сестры замышляют заговор против Терея. Они подают его сына на обед. Опять этот безвкусный греческий каннибализм! Ужин дома в классические времена, должно быть, требовал немалой смелости. «Потом боги превращают всех в птиц. Филомела – это ласточка в греческих поэмах. Она потеряла язык. Ласточки не чирикают. Римские поэты переиначивали птиц по причинам, не поддающимся логике. Если вы думаете, что она соловей, это доказывает, что вы римлянин».

Женщина выслушала меня, а затем резко сказала: «Вы не похожи на человека, который знает мифы».

«Верно. Я спросил свою жену».

«Ты не похож на мужчину, у которого есть жена».

«Неверно! Я упомянул её. Сейчас она интересуется искусством».

«Она разумна. Когда её мужчина путешествует, она едет вместе с ним, чтобы сохранить его целомудрие».

«Зависит от мужчины, леди. Или, что ещё важнее, от жены». Судя по всему, я имел дело с мужененавистницей. «Знание её добродетелей хранит моё целомудрие. Что касается мифов, то я стукач». Пора прояснить ситуацию. «Я имею дело с супружеской неверностью, изнасилованиями и ревностью — но в реальном мире, и с несомненными убийцами… Откуда ты, Филомела?»

«Тускулум», — неохотно призналась она. Недалеко от Рима. Семья моей матери, выращивавшая овощи в Кампанье, ухмыльнулась бы. Этот мистик со стеклянным взглядом их не удивил бы. Мои дяди считали, что жители Тускулума — сплошь стручки, а не бобы. (Хотя, судя по словам моих сумасшедших дядей Фабия и Юния, это было очень мило!)

«А как тебя зовут на самом деле, как тебя зовут по-римски?» — ответа не последовало. Возможно, это не имеет значения, подумал я — ошибочно, как обычно.

Филомела, должно быть, уже поднялась наверх, чтобы увидеть стадион. Теперь она смотрела мимо меня, жаждая проскочить мимо и спуститься вниз. Тропинка была узкой, и я её преграждал.

«Ты путешествуешь одна?» Она кивнула. Для женщины любого статуса это было необычно, и я не сдержала удивления.

«Однажды я пошла с группой!» Ее тон был язвительным.

«О, плохой выбор!» Мой собственный тон тоже был кислым, но мы не чувствовали никакого соучастия.

Кто она такая? Её акцент казался аристократичным. Её аккуратные руки никогда не работали на износ. Интересно, есть ли у неё деньги? Должно быть, были. Ей стоило выйти замуж, учитывая её возраст (она выглядела в период менопаузы, что могло бы объяснить её сумасшедший вид). Были ли дети? Если да, то они, конечно же, отчаялись в ней. Держу пари, она была разведена. Под её чопорными манерами я видел упрямый след странности. Она знала, что люди считают её сумасшедшей, и ей, чёрт возьми, было всё равно.

Я знала её типаж. Её можно было назвать независимой – или социальной угрозой. Многие, например, Елена, считали бы её раздражающей. Готова поспорить, Филомела винила мужчин в своих несчастьях, и, держу пари, все мужчины, которых она знала, говорили, что она сама виновата. Одно было несомненно. Трактирщики,

Официанты и погонщики мулов сочли бы её законной добычей. Возможно, так оно и было.

Возможно, эта женщина осталась в Греции ради свободной любви с прислугой, думая, что Греция находится достаточно далеко от Рима, чтобы не вызвать скандала.

Она наблюдала за моими мысленными выводами; возможно, она сочла их уничижительными. Теперь она решила дать более подробные объяснения, представив их обыденными. «Сейчас я живу в Греции. У меня есть дом в Афинах, но мне нравится посещать святые места».

«Вам нравится отбиваться от плохих гидов?»

«Я их игнорирую. Я общаюсь с богами». Мне удалось не застонать.

«Ты, должно быть, женщина без уз». Родственники заперли бы ее под замок.

«Мне нравится быть одной». Боже мой, она действительно стала туземкой. Несомненно, она ела только мёд из Гиметта и питала навязчивые теории об ингредиентах для домашней амброзии…

«Обратился в Ахею?» — Я указал на пейзаж. «Если бы всё было так же прекрасно, мы бы все эмигрировали...»

Она резко оборвала меня. «Я не люблю пустые разговоры, Фалько».

«Хорошо». Мне всё равно было с ней скучно. «Прямой вопрос. Если вы только что были на стадионе, видели ли вы бегущего по дорожке мужчину? Убитого горем, который находил там утешение, борясь со своим горем?»

«Я никого не видел... Могу я пройти, пожалуйста?»

«Ещё минутку. Я встречал вас раньше в Коринфе; теперь вы здесь. Ваши недавние путешествия привели вас в Олимпию?»

«Мне не нравится Олимпия. Я там не была». Никогда? Должно быть, она там была, раз решила, что ей это место не нравится.

Инстинкт заставил меня настоять на своем. «Мужчина, которого я хочу, потерял там свою молодую жену —

убит при ужасных обстоятельствах. Они недавно поженились; ей было всего девятнадцать. Пережитое разрушило и его».

Филомела нахмурилась. Она понизила голос и заговорила менее мечтательно, чем обычно. «Ты, должно быть, волнуешься за него». Почти не останавливаясь, она добавила: «Я ничем не могу тебе помочь».

Я сделал жест сожаления и вежливо сошёл с тропинки, уступив ей дорогу. Она прошла мимо меня, побрякивая дешёвыми браслетами из бусин и окутываясь лёгким ароматом розмаринового масла.

Она оглянулась, высоко подняв подбородок, словно собиралась сказать что-то важное.

Потом она, похоже, передумала. Она видела, что я всё ещё иду на стадион, и упрекнула меня: «Я же говорила, что никого не видела. Там никого нет».

Я пожал плечами. «Спасибо. Мне нужно всё проверить самому». Я вернулся на тропинку и тихо отдал честь. «До новой встречи».

Её взгляд стал суровым, когда она решила: «Нет, если я смогу это предотвратить». Но я была уверена, что так и будет. Я не верю в совпадения.

Я продолжил путь к стадиону, который оказался прямо передо мной.

Любой, кто любил бегать, с удовольствием бы побегал здесь. Стадион в Дельфах, казалось, находился на пороге богов. Эти мерзавцы были в...

голубые небеса, все лежат на локтях, улыбаясь над трудными действиями крошечных смертных людей... Я не удержался. Я сделал неприличный жест в сторону неба.

В склоне холма была проложена стандартная дорожка с грубыми земляными трибунами и одной длинной каменной скамьей для судей. В конце располагались каменные стартовые линии, подобные тем, что Главк демонстрировал в Олимпии. Место отчаянно нуждалось в крупном римском благотворителе для установки надлежащих сидений, но, учитывая нынешний упадок Дельф, для этого требовался человек, достаточно смелый, чтобы искренне любить Грецию и греческие идеалы. Веспасиан был щедрым императором, но его тащили с собой во время неловкого путешествия Нерона по Греции, и у него остались плохие воспоминания.

Никого не было видно. Здесь, наверху, лениво кружили орлы и канюки, но они были бесполезными свидетелями. Спрятаться было негде.

Статиана здесь не было, и я предположил, что его, вероятно, не было здесь и сегодня.

Он нарушил нашу встречу и скрылся. Этого было достаточно. Но если он действительно невиновен, значит, виноват кто-то другой.

Финея заперли в Коринфе, но, возможно, какой-то другой убийца всё ещё разгуливал на свободе. Туллий Статиан теперь мог стать целью. Мне нужно было выяснить, куда он делся, и сначала добраться до него.

XLVI

Нам потребовалось три дня, чтобы найти хоть какую-то полезную информацию. Это было слишком долго.

Осмотрев стадион, я быстро вернулся в святилище. Я нашёл Хелену в здании, которое они называли клубным домом, куда она ходила смотреть на искусство. Не взглянув на знаменитые фрески, я вывел её оттуда. Она поняла по моему лицу, что что-то не так. Я объяснил ей, когда мы отправились обратно в город.