Некоторые, вероятно, привели рабов, которых сноб Авл не удосужился перечислить. Это могло означать, что, когда они останавливались в гостинице, Финею приходилось подыскивать им девять комнат, не говоря уже о том, что он хотел для себя, их возниц и любых подсобных рабочих (которые, конечно, существовали, хотя Авл их тоже не перечислил).

Это означало, что либо Финей направил их по главным дорогам, где могли быть хорошие мансио в римском стиле – официальные или полуофициальные туристические домики с высоким уровнем размещения и конюшен, – либо эта неуклюжая группа богатых простодушных людей оказалась бы свалена в кучу в самых разных сочетаниях. На корабле им бы посчастливилось найти хотя бы одну каюту. Прибытие в Олимпию, где на всю группу пришлось всего лишь две большие палатки, должно быть, стало для них первым серьёзным и неприятным опытом в этом путешествии. Для некоторых из них это стало серьёзным потрясением. А потом им пришлось неделями ночевать в лагере на берегу реки, пока расследовали смерть Валерии.

К тому времени, как они вернулись к своему маршруту, эти люди, которые изначально были незнакомы друг другу, наверняка уже очень хорошо знали друг друга.

Мне нужно было найти их и изучить самому. Но, когда рассвет рассвел, и я наконец успокоился, я отправился в Олимпию, чтобы провести ещё одно расследование. Корнелиус проснулся, поэтому я разбудил его и взял с собой в качестве угощения.

Это оказалось большим приключением, чем мы ожидали.

XVI

Едва светало. По всей империи рабы просыпались сами или их разбудили вспыльчивые надсмотрщики. Самым невезучим, спотыкаясь, плелись с посеревшими лицами на тяжёлую работу в шахтах, где им предстояло выполнять ужасную, грязную работу, которая медленно убивала их. Счастливчикам оставалось лишь разложить чистую тогу или привести в порядок изысканные свитки в прекрасной библиотеке. Подавляющее большинство собирало мётлы, вёдра и губки, готовые убирать дома, мастерские, храмы, бани и гимнасии.

Никто не преградил нам вход. Мы с Корнелиусом прошли через портик палестры в колоннаду. Любой, кто наблюдал за нами – а кто-то, должно быть, наблюдал –

Видел бы я, как мой племянник неуклюже плетётся за мной, всё ещё с полузакрытыми глазами и вцепляется в мою тунику, словно один из встревоженных внуков Августа на параде у римского Алтаря Мира. Хотя Корнелиуса никогда бы не взяли на познавательную экскурсию к Алтарю Мира. Моя сестра Аллия учила своих детей только тому, как брать в долг у родственников. Веронтий считал, что быть хорошим отцом — значит приносить домой фруктовый пирог раз в неделю; когда же он хотел быть очень хорошим отцом, он покупал два.

Корнелиусу требовалось мудрое внимание взрослых, иначе он вырастет таким же, как его родители.

Со стороны я бы заметил, как обернулся, чтобы подбодрить соню, ласково взъерошив ему волосы. Кто-то, возможно, догадался, что через него можно добраться до меня.

Небольшая группа рабочих в серых туниках лениво сгребала влажный песок скаммы. Откуда бы ни родом были эти рабы, все они были одинаково невысокого роста и смуглые. Пара факелов пылала в железных подставках. Моль цеплялась за каменную кладку неподалёку. Над большим двором небо было выцветшим, но всё же различимым. Оно стало чуть светлее, когда начался жаркий греческий день. Люди инстинктивно говорили приглушёнными голосами, потому что день был ещё слишком ранним для общения.

По моему сигналу рабы подошли и окружили нас.

Я потянулся, говоря медленно и хрипло. «Разве ты не ненавидишь это время утра? Сплошные шёпоты, хрипы, и поиски тех, кто умер ночью... Мне нужна помощь, пожалуйста. Расскажи мне, как ты обнаружил убитую римскую девушку?»

Как я и надеялся, они были открыты для расспросов. Большинство рабов любят возможность остановиться и поговорить. Никто из начальства не счёл нужным приказать им молчать об этом. Если бы суперинтендант знал, что я приду, он бы так и сделал, хотя бы чтобы позлить меня.

Валерию нашли в углу, в песке, хаотично разбросанном вокруг, словно она отчаянно пыталась вырваться на четвереньках. Она свернулась калачиком, защищаясь, кровь была повсюду. Кровь и песок забились в её одежду; она была полностью одета, что, по общему мнению рабов, говорило о том, что что-то пошло не так ещё в самом начале её встречи с убийцей. Они заметили пыль на её платье – ту, которой спортсмены покрывают свои намасленные тела. Я видела, как её наносили на днях, стряхивая ладонью и открытыми пальцами, так что она висела в воздухе комнаты для нанесения. На Валерии песок был жёлтым, им всегда восхищались за то, что он придавал телу лёгкий золотистый оттенок; но мне это не особо помогло. Жёлтый был самым популярным цветом.

Узнав об этом, управляющий приказал рабам выбросить тело. Они подняли её и отнесли на крыльцо, где усадили (чтобы она выглядела более естественной и занимала меньше места).

Они все еще стояли там, когда появился Туллий Статиан.

Он начал кричать. Он присел на корточки, рыдая и глядя перед собой. Услышав шум, суперинтендант вышел из кабинета. Он приказал Статиану вынести тело. Попросив о помощи, Статиан выкрикнул оскорбления в адрес суперинтенданта. Затем он схватил свою избитую молодую жену и, пошатываясь, пошёл к лагерю, держа её на руках.

«Судя по вашим словам, Статиан был искренен. Он не вёл себя как человек, который убил её?»

«Никаких шансов. Он не мог поверить в произошедшее».

Это было интересно, хотя добровольные показания рабов не были бы приняты во внимание в суде. Я пытался выудить имена всех членов палестры, которые могли бы вызывать подозрения, но рабы внезапно потеряли интерес и начали возвращаться к своей работе.

Нам следовало уйти. Ты никогда этого не делаешь. Ты всегда надеешься, что один последний каверзный вопрос приведёт к прорыву. Ты ничему не учишься.

Затем я услышал чей-то вздох. Я обернулся, и моё сердце ёкнуло. Огромный мужчина появился незаметно для меня и схватил Корнелиуса. Теперь он выжимал из мальчика всё дыхание.

XVII

Огромный борец ждал, когда я повернусь и увижу, как это происходит. И вот этот мускулистый детоубийца поднял моего племянника над бритой головой, намереваясь швырнуть его на землю. На твёрдом, влажном песке это могло закончиться смертью.

Зверь замер, ухмыляясь.

Ему было лет двадцать пять, он был в самом расцвете сил. Крепкая талия, огромные икры, потрясающие бёдра, монументальные плечи. Если не считать кожаной тюбетейки и боксёрских стрингов, он был совершенно голым. Его великолепное тело было покрыто оливковым маслом – его было так много, что я чувствовал его запах, – и покрыто толстым слоем серой пыли.

Жил-был борец, который, выбежав на большую дорогу, остановил колесницу, мчавшуюся на полном ходу. Этот человек был способен на это. Он мог остановить движение одной рукой, одновременно поедая булочку. Милон Кротонский метал диск, держа в руке гранат и бросая вызов всем, кто хотел бы отобрать у него плод. Только его подруга могла это сделать, но она, должно быть, знала, что он боится щекотки. Эх, стройная девчонка с чувственными руками, которая могла бы сделать лечебный массаж!

«Отпусти ребёнка, и давай поговорим!» Греческие борцы не разговаривают. Они сверлят противника взглядами, кружат, захватывают его в сокрушительные захваты, а затем продолжают бороться без ограничений по времени, пока один из них не повалит другого на пол три раза. Или пока один из них не получит настолько серьёзную травму, что не сможет продолжать бой, или, что ещё лучше, не умрёт.

Борец тряс Корнелиуса, отчего я еще больше забеспокоился.

«Он мальчик. Он не твоего возраста. Соблюдай правила!» Мои мольбы были отчаянными. Корнелиус стоял на расстоянии вытянутой руки, сжимая одной могучей рукой обе лодыжки, а другой – за шиворот, побледнев от страха, он был слишком напуган, чтобы хныкать. «Усыпи его. Он ничего не сделал. Я понимаю, что происходит: кому-то не нравится моё расследование, и тебя прислали меня разубедить. Так что усыпи мальчишку и убей меня».

Великан издал душераздирающий крик, что было частью его представления. Он согнул

Руки резко взметнулись, локти широко расставлены, словно он собирался швырнуть Корнелиуса через скамму. Наблюдавшие за происходящим рабы нервно отступили. Мой племянник, уткнувшись лицом в небо, качнулся, словно тряпка, его пухлые руки болтались. Свободная рука, словно намеренно сжатая в кулак, ударила борца прямо в глаз. Великан покачал головой, словно винная муха села ему на ресницы, но затем, как это обычно бывает, ему достаточно было просто коснуться глаза тыльной стороной запястья, чтобы отпустить Корнелиуса.

Я подпрыгнул и схватил мальчишку, когда он падал. Он показался мне чертовски тяжёлым. Мне удалось довольно мягко опустить его на землю, хотя я и повредил спину. Затем борец сбил меня с ног. Я растянулся на песке; одной рукой я кое-как оттолкнул Корнелиуса от опасности. Борец оттолкнул меня ногой; я упал во весь рост, глотая песок.

Затем великан с презрительным видом поднял меня за одну руку. Он аккуратно завел руку мне за спину, стараясь причинить боль. Я подпрыгнул и попытался поставить одну ногу позади его. Знать, что это движение было бесполезным; он был ростом шесть футов и три дюйма, и своим весом я не мог сдвинуть с места его похожие на хобот икры. Он стоял в своей стойке, пока я беспомощно маневрировал. Он играл со мной. Если бы он был готов прикончить меня, я бы чувствовал его кулаки. Эти кулаки были связаны жесткой сыромятной кожей, тяжелые ремни тянулись вверх по его предплечьям; полосы из овчины позволяли ему вытирать пот, хотя он еще не пролил его. Едва напрягаясь, он наклонил меня вперед, как девочку, складывающую одеяло.

Затем, с внезапным раздраженным рычанием, он швырнул меня на песок.

В идеале я бы потянул его за собой. Но без шансов. Выгнув спину, чтобы восстановиться, я увидел, что Корнелиус вцепился в левую ногу гиганта; мальчишка изо всех сил сгибал большие пальцы ноги мужчины назад. Разъярённый борец извернулся и оттолкнул Корнелиуса, чтобы стряхнуть его.

Я снова бросился в бой, на этот раз попытавшись провести захват сзади. Это было всё равно что обхватить рукой полузатопленную сваю на берегу и попытаться задушить крепкий дуб. Я изо всех сил пытался задушить его одной рукой, одновременно ударяя в ухо. Сомневаюсь, что он вообще почувствовал удар. Этот удар был разрешен в греческом боксе и панкратионе. Он лишь пренебрежительно сбросил меня со своей шеи и подтянул к себе. Затем он схватил меня в жутком объятии и перевернул вверх ногами.

Он впечатал меня в пол, прямо в голову. Мне удалось вытянуть руку, смягчив удар. Я принял удар на шею и плечо, но не успел восстановиться. Теперь я был в его власти, но смертельных ударов так и не последовало.

"Фалько!'ма

Помощь прибыла. Юный Главк. Должно быть, он последовал за нами сюда – хотя, возможно, сейчас об этом пожалеет. Несмотря на могучее телосложение нашего друга, гигант-борец был вдвое меньше. Когда я с трудом сел, они уже выстроились в стойку. Великан обнажил дёсны в отвратительной гримасе. Он раздул ноздри. Он оскалился, словно в отвратительной ухмылке. Его грудь раздулась. Бицепсы вздулись. Я был лишь отвлекающим манёвром; нападение на Главка стало бы для него настоящим праздником.

Нашему обычно осторожному Главку пришлось принять вызов. Он неторопливо стянул с себя тунику и бросил её мне; он стоял обнажённый и гордый, без масла и пыли, но готовый к бою. Великан дал ему время схватить ремни из пучков, висящих на стене палестры; Корнелий бросился помогать им их завязывать. В голове звучал лишь ответ нашего друга на вопрос Гая, сможет ли он это сделать: «Не совсем».

О, Аид.

«Главк», — затягивая ремешки, он представился с властной усмешкой.

«Майло».

«Милон Кротонский! — воскликнул Главк, придя в волнение.

«Мило из Додоны». Великан был рад, что обманул его.

"О!'ма

Я был удивлён меньше, чем Главк. Это был не первый раз, когда я встречал современную громадину, названную в честь шестикратного олимпийского чемпиона.

Бой начался. Теоретики рестлинга утверждают, что более лёгкие и быстрые бойцы могут, используя мастерство, перехитрить тяжеловесов. Легчайший вес, говорят они, может резко приблизиться, отбить лодыжку и сбить человека-гору... Здравомыслящие зрители не ставят на это. Главк знал, что если этот монстр сожмёт его в объятиях, это будет фатально. Должно быть, поэтому Главк и сжульничал.

Они небрежно сделали пару ложных выпадов. Они кружили, шаркая по песку, словно боевые быки. Великан захрипел, его медлительный мозг решал, когда разорвать и задушить Главка в смертельных объятиях. Главк не стал ждать. Он наклонился, быстро сгреб песок и бросил его в глаза великану.

Когда его противник заревел и из его глаз полились слезы, Главк ударил его ногой...

с восхитительным борцовским ударом правой ногой — полностью затрагивающим его демонстративно тяжеловесные яички.

Затем Главк схватил Корнелия и меня и потащил нас через скамму к ближайшему выходу.

«Спринт — моя специальность. А теперь побежим, спасая свои жизни!» — 18-й

Мы вышли в большой гимнастический зал, где на короткий, глупый миг перевели дыхание после потрясения. Главк встретился со мной взглядом. На этот раз он проявил чувство юмора. «Никогда не бойся риска, но всегда знай свои пределы!»

«Почему я слышу голос твоего отца?»

У нас была фора, но мы бежали не туда. Боль была ежедневным стимулом Милона из Додоны; позади мы слышали рёв чудовища, когда оно гналось за нами. Главк подтолкнул нас с мальчиком вперёд, оставшись позади для отвлекающего маневра. Я повёл Корнелия, мечтая оказаться в святилище, где, возможно, есть сокровищница какого-нибудь греческого города, куда я мог бы засунуть пыхтящего пузатого ребёнка, чтобы он сохранился среди военной добычи. Такова жизнь: сокровищницы не найти, когда она нужна…

Мы вдвоем пробежали через весь спортзал к угловому выходу. Оглянувшись, мы увидели, как Главк насмехается над здоровяком, а затем бежит по беговой дорожке, пытаясь заманить его туда. Милон из Додоны думал только об одном — и это меня убивало.