Я откинулся назад и схватил горсть оливок из чаши на столе позади меня. Возможно, эти деликатесы предназначались для всех; я сделал вид, что так и предполагаю, и завязал разговор с двумя мужчинами, сидевшими там. Они были торговцами, которые продавали припасы армии на севере, а затем отправляли меха на юг. Первое, по их словам, было прибыльным; меха служили лишь балластом и наполняли их корабли мухами. Они подумывали о торговле и перевозке рабов, но это было слишком сложно. Я пошутил, что им стоит объединиться с торговцем собаками, и на этом разговор сошёл на нет.

Хелена наблюдала за фигурой, которую мы видели ранее, роющейся в объедках. Это худое, бледное существо вернулось и проскользнуло внутрь; на этот раз официанты оставили её в покое. Каждый раз, когда посетители уходили, она, словно сильфида, подкрадывалась к их столику и пожирала оставшуюся еду. Выпивка редко оставалась. Мужчина наклонился к ней и о чём-то спросил; она отрицательно покачала головой. Это могло быть предложение сексуального характера, а могло быть, он просто спросил, идёт ли на улице дождь.

Казалось, больше ничего не происходило, поэтому, когда наши кувшины снова опустели, я расплатился, и мы ушли. На улице становилось всё темнее. Температура была мягкой и приятной, хотя и далеко не такой жаркой, как в Риме августовской ночью. Уличной жизни не было, только комары, от которых приходилось отмахиваться. Они научились пробираться в город с болот в сумерках, чтобы устроить кровавый пир. Что-то больно укусило меня в лодыжку, и Елена не могла перестать представлять, как эти насекомые танцуют у неё в волосах.

Хелена взяла меня за руку, чтобы мы оба не потеряли равновесие. Нам потребовалось некоторое время, чтобы найти другой бар.

К которому мы могли бы подползти. В Риме каждые несколько метров по улице встречались бы стойки таверн, а возможно, и крытые бары в каждом квартале. И не приходилось бы останавливаться, чтобы вытряхнуть из обуви песок размером с горошину. В Лондиниуме были мощёные улицы, но земля в большинстве его переулков была усеяна выбоинами. Город был построен из гравия и кирпичной пыли. Было много печей для обжига плитки и кирпича, а старые хижины из глинобитного кирпича и тростника заменялись домами из дерева и черепицы. Но мне не терпелось пройтись по огромным тёплым плитам травертина.

Мне также хотелось помочиться.

Поскольку мы не смогли найти место, предлагающее санитарные удобства, вопрос был решен способом, о котором нет необходимости упоминать.

«А как же я?» — заныла Елена. Вечная жалоба женщины, приехавшей в отпуск в незнакомый город. А он был главой семьи. Мой долг был найти его где-нибудь. Как и большинство мужей в отпуске, я уже разобрался со своими делами и потерял всякий интерес. Мне указали на этот аспект ситуации.

«Ты в отчаянии?» «Они всегда в отчаянии. Тем не менее, нам удалось всё уладить, когда она была достаточно отчаянна. Мы нашли тёмное место, и я стоял на страже».

«Это настоящая любовь», — сказала она мне в знак благодарности.

Когда мы наконец зашли в нечто, похожее на таверну, это оказался бордель. Снаружи стояли стол и пара стульев – одновременно приманка и камуфляж, но мы поняли это сразу, как только вошли внутрь. Мы не заметили никаких признаков активности, но дела, похоже, шли хорошо.

Как только я заметил пятнадцатилетних проституток, ожидающих нас, с побледневшими лицами, в платьях с глубоким вырезом и браслетах на щиколотках, расшитых хрустальными бусинами, мы вышли обратно с вежливыми улыбками на губах.

Мадам действительно выглядела как британка. Во всём мире это первое, что возникает, когда цивилизация наконец доходит до этих отсталых варваров.

Вдовы быстро набирают популярность. Вдовы и одинокие женщины, которым приходится называть себя вдовами. Она демонстрировала открытость и усталый, профессиональный взгляд. Вероятно, она служила солдатам у римских крепостей задолго до того, как обосноваться в городе.

Возможно, дом любви подсказал нам какие-то идеи. Вскоре после этого мы с Хеленой остановились на перекрёстке, подошли друг к другу и поцеловались. Это был долгий, нежный поцелуй, лишённый страсти, но полный наслаждения.

Мы всё ещё лежали в тёплых объятиях, когда почувствовали странный запах. Я понял, что всего несколько мгновений назад меня беспокоил шлейф дыма в воздухе.

Мы разделились, поспешили дальше и обнаружили, что в Лондиниуме все-таки есть ночная жизнь: пекарня была охвачена пламенем.

XI

В Риме собралась бы толпа. Однако в Лондиниуме лишь несколько любопытных теней мелькали по тёмным краям улицы. Редкие отблески пламени на мгновение освещали их лица. Над нашими головами скрипнуло окно, и женский голос, смеясь, произнес:

«Кто-то попал в аварию! Эту свалку собираются привести в порядок…»

Я раздумывал, что делать. Не было ни сторожей, готовых свистеть, чтобы вызвать коллег и выстроить цепь из вёдер, ни циновок из травы эспарто, ни сифона с баком, полным воды, чтобы вылить её в огонь.

Здание было охвачено пламенем. Это была явно пекарня, поскольку входные двери были открыты; внутри, за светящейся красной стойкой, две печи достигали потолка, их пасти были раскрыты, словно древние горгульи. Однако пламя исходило не от печей, а перекидывалось на стены. Возможно, причиной возгорания стала искра в топливном баке.

Я остановил зрителя.

–Там кто-нибудь есть?

«Нет, пусто», — равнодушно ответил он. Он развернулся и пошёл к товарищу, стоявшему примерно в десяти шагах от него. Они оглянулись в сторону пекарни, а затем один из них похлопал другого по плечу; оба ухмылялись, уходя. И тут я узнал их: это были те самые двое головорезов, которые…

Они разозлили официантов во втором баре, где мы были. Сейчас было не самое подходящее время, чтобы их преследовать. Но я бы их узнал.

Словно ожидая, пока эти двое уйдут, люди начали собираться и тушить пожар. Это было совсем не просто.

Я помог, разлив несколько вёдер с водой. Кто-то, должно быть, доставал их из колодца – может быть, ещё одну переделанную винную бочку? Пока мы работали, одна из складных дверей сорвалась с петель и рухнула, высыпав искры. Этого не должно было случиться; должно быть, её повредили. Намеренно? Она упала рядом со стаей перепуганных собак, каждая из которых была привязана верёвкой к столбу. Они устроили настоящий шум, отчаянно пытаясь спастись. Дверь продолжала гореть, так что подобраться к собакам было невозможно. Я пытался, но они были слишком напуганы и рычали с агрессивной яростью.

У одной из гончих, которая вздрогнула, уже загорелась шерсть. Она начала яростно дергать головой, пытаясь освободиться. Остальные ещё больше встревожились, когда она начала прыгать на них.

–Марко, сделай что-нибудь!

–Клянусь Аидом! Что?

Кто-то пробежал мимо меня и вырвал кинжал из ножен на поясе. Маленькая фигурка метнулась, словно стрела, в гущу собак, не обращая внимания на их зубы, и полоснула по одной из главных верёвок, привязывавших их к колонне.

Они мгновенно выскочили. Спасшего их человека, всё ещё цеплявшегося за главный узел, жестоко тащило по ухабистой земле. Стая собак с лаем пронеслась мимо другой колонны в двух разных направлениях, крепко запутавшись, и тут их поймал человек, в котором я узнал грязного торговца собаками.

Он взял поводья и взял управление в свои руки. Не могу сказать, что его присутствие успокоило животных, но он был достаточно силён, чтобы удерживать их, пока наклонялся, чтобы проверить, не ранены ли они. Их лай перешёл в скуление.

Хелена подошла к спасителю. Это было ещё одно знакомое лицо: жалкое существо, роющееся в мусоре. Собаколов не проявил к ней никакой благодарности. Он бил и пинал своих гончих, чтобы…

Он усмирил их и создал впечатление, что вот-вот ударит и пнет и девочку. Лохмотья не спасали её от серьёзных царапин, и она плакала. Не желая показываться на людях, он тут же скрылся в темноте, ворча и откидываясь назад, чтобы противостоять силе, которая тащила его, среди своры собак, пытавшихся вырваться.

Я поднял кинжал, упавший во время погони, и вернулся, чтобы помочь потушить пожар. Оказалось, что нам помогли профессионалы: прибыли солдаты.

«Пекарню уже не спасти... просто защитите лавки по обе стороны!» Они быстро и эффективно справились с проблемой, по-видимому, ничуть не смутившись пожаром. Что ж, пожары в городах — обычное дело. Я уже заметил, как легко стало достать масло. Лампы и печи всегда представляют опасность.

«Нам повезло, что вы появились», — сказал я командиру в качестве комплимента.

«Да, верно?» — ответил он. Тогда у меня возникло чувство, что его появление не было случайностью.

Сильвано не командовал этим отрядом; возможно, у него всё ещё болела голова после нашей попойки, да и в любом случае это был ночной патруль. Они знали местность и, несомненно, ожидали неприятностей. Отрядам было приказано патрулировать улицы с интервалами. В любой момент на какое-нибудь заведение могли напасть. Вмешательства в ситуацию, направленные на помощь населению, стали обычным делом.

Было ли обычным делом сидеть сложа руки и смотреть, как горит здание, и при этом демонстративно защищать близлежащие предприятия? Неужели военные закрывали глаза на мошенников? Они бы сделали это только за солидную взятку.

Конечно, никто не собирался признаваться в том, что происходит.

«Проскочила искра, — решил офицер. — Дома не было никого, кто мог бы поднять тревогу».

Почему никого не было в заведении, где также были и жилые помещения? Я мог бы объяснить. Где-то в этом городе жил пекарь, который в порыве страсти боролся за свою независимость, а теперь знал, что его заработок разрушен.

Должно быть, он сделал какой-то вызывающий жест… а затем благоразумно убежал.

Как правило, мафиозные схемы действуют в определённых районах. Бары — это одно, а вот угрозы в адрес пекарни — большая редкость. Если бы каждый магазин на каждой улице стал целью, это было бы определённо плохо.

Солдаты делали вид, что записывают имена и адреса свидетелей.

Конечно же, они попадали в списки секретной службы. Любой, кто слишком часто (скажем, дважды) упоминался в военных списках, считался нарушителем спокойствия. Похоже, британцы это усвоили: зеваки исчезали с улиц.

Остались мы с Хеленой. Мне пришлось сказать людям в красном, кто мы. Они очень вежливо предложили без проблем отвезти нас обратно в резиденцию прокурора; нас же выгоняли.

В другую эпоху я бы запротестовал. Ну, в другую эпоху я бы назвался чужим именем, пнул бы офицера в пах и сбежал. Возможно, я бы даже сделал это той ночью для практики, если бы со мной не было Хелены. Она не видела смысла бежать. Дочерей сенаторов воспитывают в доверии к солдатам, хотя их редко ловят на уличном допросе. Когда же это случается, они всегда сразу раскрывают личность отца и ожидают, что их сопроводят куда угодно. И они его получают. Особенно хорошенькие. Дочери сенатора с губами как у кролика и обвисшей грудью просто сказали бы уйти, но даже тогда её могли бы назвать мадам, и уж точно не рискнули бы ущипнуть за зад.

–Я бы сказал, что сегодня у нас было слишком много эмоций.

Елена Юстина, эти добрые господа будут сопровождать нас домой.

Чем скорее, тем лучше: Елена хотела позаботиться об окровавленном и плачущем сборщике мусора.

–Эта рана. Мы не можем её здесь оставить.

Солдаты собрались и наблюдали за моей реакцией. Они знали, что это сгорбленное, жалкое существо — бездомная женщина.

Они знали, что если Елена примет ее, она заразит нас болезнями и блохами, будет лгать нам, предавать нас при любой возможности, а затем, когда это

Если эта тощая, слабая женщина решит уйти, она нас ограбит. Они знали, что я всё это предвидел. Они сдержали насмешливые улыбки.

Елена стояла на коленях рядом с несчастной женщиной. Она взглянула на солдат, затем на меня.

«Я знаю, что делаю!» — заявил он. «Не смотри на меня так, Фалько».

«Вы знаете эту девушку?» — шёпотом спросил я офицера.

– Она всегда здесь. Люди верят, что она выжила после Восстания.

– Она выглядит как подросток; тогда она, должно быть, была ещё младенцем.

«Ну, ну... Она — живая трагедия». Я понял, что она имела в виду.

Я старалась никого не пугать. Девушка всё равно вздрогнула.

Елена заговорила с ней тихим голосом, но девушка только дрожала. Судя по всему, она не говорила по-латыни. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила на каком-либо языке. Возможно, она была немой. Ещё одна проблема.

Офицер, который также подошел ко мне сзади, любезно сказал:

– Кажется, ее зовут Альбия.

«Альбия!» — попыталась твёрдо сказать Елена. Девушка отказалась слушать имя.

Я вздохнул.

«У неё римское имя. Хороший трюк. Одна из нас... сирота».

Это был всего лишь скелет с аморфными чертами лица. У него были голубые глаза. Возможно, это была британская черта. Но голубые глаза были по всей Империи. Например, у Нерона. Даже у Клеопатры. Рим не нес никакой ответственности за неё.

«Она бедная римская сирота», — сочувственно сказал офицер, толкнув меня локтем в ребра.

«Ей, кажется, подходит возраст». У Флавио Илариса и Элии Камилы родилась дочь примерно во время Восстания: Камила Флавия, которой исполнилось четырнадцать лет, полная смеха и любопытства. Молодые трибуны, приезжавшие в провинцию, наверняка влюбились бы в неё, но она была скромной и, как я знал, за ней очень хорошо следили. Эта бездомная девушка была совсем не похожа на Камилу Флавию; её печальная жизнь, должно быть, была совсем другой.

«На самом деле неважно, римского он происхождения или нет», — прорычала мне Елена. Сквозь стиснутые зубы он проговорил: «Не имеет значения даже, что я остался нищим из-за катастрофы, которая никогда бы не произошла, если бы не было Рима».

«Нет, любовь моя», — мой голос был ровным. «Главное, что ты её заметил».

«Они нашли её новорождённой, плачущей на пепелище после резни», — выпалил офицер. Этот ублюдок всё выдумал. Хелена уставилась на нас. Она была умна и сообразительна, но в ней жил неиссякаемый источник сострадания. Она приняла решение.