Я притворился, что задремал, чтобы дать ей повод закончить разговор. Я не хотел, чтобы Елена заразилась моим страхом: если Сатурнино решит, что я рассказала слишком много, она может решить, что я опасен. Я не знал, как ланиста встречает врагов-людей, но видел, что сделал со страусом Буксо. Я не хотел, чтобы они нашли меня с повешенной головой и подкосившимися ногами.

На следующее утро Елена всё ещё не выпускала меня из дома. Позже она отвела меня в баню. Главк, мой наставник, расхохотался, увидев, что меня сопровождает женщина.

«Что случилось, Фалько? Ты что, даже высморкаться не можешь? И, ради всего святого, где ты был? Я слышал, ты работаешь с...»

Циркачи. Я ждал, что ты прибежишь и скажешь: «Я работаю над важным секретным заданием и хочу научиться драться, чтобы сразиться с гладиаторами».

«Ты же меня знаешь, Главк, я слишком рассудителен. Вообще-то, работать таким образом над секретным заданием, возможно, и неплохо, но, по правде говоря, я бы предпочёл видеть на арене кого-то другого: моего дорогого партнёра Анакрита».

Глауко издал смешок, который меня ничуть не обеспокоил.

«Ходит гораздо более неприятный слух, Фалько: что ты работаешь на цензоров, но я не хочу слышать, как ты оправдываешься за это».

Я пробормотал несколько слов и пошёл к её цирюльнику – ухоженному человеку, который сбрил мою двухдневную щетину с таким выражением лица, словно прочищал канализацию. Его мастерству владения испанской бритвой завидовал весь Форум, а цена, которую Главк запрашивал за свои услуги, соответствовала его способностям. Елена заплатила, не теряя самообладания. Цирюльник принял деньги равнодушно, словно видеть мужчину в объятиях женщины было для него оскорблением. Его улыбка была не более ободряющей, чем только что изданный его работодателем смех. Я изо всех сил старался чихнуть ему в лицо.

Мы вернулись домой. Меня ужасно знобило, и я сама легла спать. Я крепко проспала несколько часов и проснулась отдохнувшей. Малышка то ли спала, то ли погрузилась в свой маленький мирок. Собака тоже спала. Когда Хелена пришла проверить, как я, она обнаружила, что я не сплю, и прижалась ко мне, просто чтобы пообщаться.

Стоял тихий день; на улице было слишком холодно для каких-либо дел. Большую часть времени во дворе у фонтана не было слышно ни голосов, ни стука копыт. Наша спальня выходила во внутренний двор, и оттуда не доносилось никакого шума. Корзинщик из лавки этажом ниже закрылся на несколько дней в отпуск и уехал за город, чтобы провести Сатурналии. В любом случае, Энниано и его клиенты почти не шумели.

Лежать в постели было расслабляюще, хотя я уже достаточно выспался. Мне пока не хотелось думать о работе, но хотелось о чём-то подумать. Эти короткие мгновения покоя с Хеленой были приятным испытанием. Через некоторое время мне удалось, с её помощью,

Постоянный смех заставлял меня нервничать, и я решил показать ей, что части моего тела, не затронутые холодом, были более живыми, чем обычно.

У зимы есть свои преимущества.

Через час я снова уснул, и мир пришел в движение.

Свет становился всё тусклее, и вся сволочь с Авентинского холма высыпала из домов, хлопая дверями, готовая устроить переполох. Мальчишки, которым пора было быть дома, гоняли мяч у стены с силой осадной артиллерии. Собаки лаяли. Кастрюли звенели о металлические плиты. Из переполненных домов вокруг нас доносился знакомый запах масла, часто подогретого на жжёных зубчиках чеснока.

Наша дочь расплакалась, словно думала, что мы бросили её навсегда. Я ворочалась в постели. Хелена оставила меня и пошла за Джулией как раз в тот момент, когда появился гость. Хелене удалось задержать его на несколько минут, но затем она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В руке у неё была расчёска, и она пыталась привести в порядок и распутать свои длинные волосы.

«Марко, если ты чувствуешь себя хорошо, можешь выйти и поприветствовать Анакрита», — сказал он.

Она знала, что даже когда я чувствовал себя хорошо, мне никогда не хотелось видеться с Анакритом. Её приглушённый тон голоса подсказал мне, что что-то не так. Всё ещё сонный после нашей любовной встречи, я сказал ей: «Ты прекрасна».

наслаждаться ощущением своей привлекательности, пока Анакрит меня не видит. Елена не пускала его за дверь, словно грязная сцена нашей страсти должна была остаться тайной. Я кивнул, давая понять, что одеваюсь и ухожу.

Затем Елена тихо сказала:

– Анакрит принёс новости: гладиатор Румекс найден мёртвым.

XXXII

Мы потратили впустую лучшую часть дня.

«Клянусь Юпитером!» — пожаловался Анакрит, когда я тащил его к храму Цереры, спускаясь с Авентинского холма. «Что особенного в смерти гладиатора, Фалько?»

«Не притворяйся, что не понимаешь. Зачем ты мне рассказал, если считаешь это совершенно естественным явлением? Румекс был...»

Великий боец, находившийся в отличной форме. Он был силён, как стена.

–Может быть, он простудился так же, как и ты.

«Румекс бы его сразу отпугнул». Я сам был готов забыть о простуде. Горло горело, но я старался подавить кашель на бегу. Елена накинула на меня мой галльский плащ и шляпу. Я выживу, в отличие от любимца цирка. «Эта лихорадка не смертельна, Анакрит, как бы тебе ни хотелось думать, что в моём случае она смертельна».

«Не будь несправедлив». Он споткнулся о бордюр, что вызвало на моём лице довольное выражение. Он так сильно ударил большой палец ноги, что тот почернел. Я пошёл по промежуточной лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, а он следовал за мной, как мог.

У казарм собралась большая толпа. По обе стороны ворот, в красивых каменных урнах, стояли два высоких, совершенно одинаковых кипариса. Там церемонный привратник принимал небольшие подношения, казалось бы, с искренней благодарностью, переходя от одного жертвователя к другому с незаметной деловитостью. Толпа состояла в основном из молчаливых женщин, хотя изредка раздавались их жалобные крики.

Пока я был прикован к постели, Анакрит воспользовался этим временем, чтобы начать проверку империи Сатурнина. По дороге в казармы он сказал мне, что наша работа не там, а в кабинете подозрительно дружелюбного бухгалтера на другом конце города. Это меня не удивило. Сатурнин знал все хитрые уловки, необходимые для того, чтобы усложнить нам работу. Однако проверка давала нам право входить в любые его владения.

Вот почему, когда мы приказали впустить нас в казармы, никто не посмел нас остановить.

По ту сторону двери, за столом, скрытым от улицы, гладиаторы открывали подарки женщин. Ценные вещи были тщательно спрятаны, а всё бесполезное выброшено в мусорное ведро.

Я провёл Анакрита через несколько тренировочных дворов, пока мы не добрались до кельи, где жил Румекс. Слуги, флиртовавшие с Майей и Хеленой, исчезли. Вместо них мы обнаружили двух здоровенных спутников погибшего, стоявших на страже у плотно запертой двери.

«Мне очень жаль…» — я изобразил на лице сомнение, словно произошедшее доставило всем неудобства. — «Уверен, что это не имеет к нам никакого отношения, но если подобное происходит во время проверки переписи, мы обязаны задокументировать произошедшее…»

Конечно, это была ложь.

Широкоплечие мужчины носили кожаные набедренные повязки и не привыкли иметь дело с коррумпированными чиновниками. Более того, их просто учили делать то, что им говорят. Они позвали мальчишку, чтобы тот привёл человека с ключом. Тот подумал, что его хочет видеть Сатурнино, и тут же появился, раскаиваясь. Группа обменялись удивлёнными взглядами, но, похоже, проще было позволить нам делать то, что мы хотим, а затем снова спрятаться и сделать вид, что ничего не произошло.

Итак, благодаря нашей дерзости и их некомпетентности, нам удалось проникнуть в комнату мертвеца. Это было легко, даже после убийства. Я подумал, не прибегал ли кто-то к подобной тактике накануне вечером.

Когда мы вошли, то были потрясены, увидев, что тело Румекса все еще было там.

В этой ситуации у нашего партнёрства было больше шансов на успех, чем обычно. Мы оба были профессионалами и оба осознавали чрезвычайную ситуацию. Нам нужно было действовать так, как будто мы едины.

Если бы Сатурнино был в доме, он бы прибежал разведать всё сразу, как только узнал о нашем присутствии. Поэтому я посмотрел на Анакрита, и мы вошли одновременно. Нам пришлось быстро обыскать помещение в поисках улик, сделать заметки и увидеть, что найдёт другой. У нас был всего один шанс, и мы не могли позволить себе ни одной ошибки.

Мы вошли не в камеру с соломенной кроватью, как у большинства гладиаторов, а в просторную комнату с высокими потолками. Стены, которые, должно быть, были белыми, были выкрашены в элегантный тёмно-бордовый цвет и сплошь покрыты граффити и цирковыми сценами. Гладиаторы, размахивая мечами, гонялись друг за другом и наносили друг другу удары ножами: один лежал на земле, другой стоял, с ужасом глядя друг на друга. Высоко на фризе были изображены очень реалистичные бои.

Фракийцы повесили головы и умерли на игральных костях; игроков, играющих на мурмиллоне, тащили бездыханными, в то время как Радамант, царь подземного мира, наблюдал за сценой в своей птичьей маске, в сопровождении Гермеса и его змей.

У Румекса было много вещей. Его хозяин, должно быть, сохранил доспехи и оружие, но его комната была полна даров. Великолепный египетский ковёр, который каждый повесил бы на стену, словно гобелен, протёрся от постоянного ношения.

Помимо кровати, обстановка состояла из огромных сундуков, два из которых были открыты, в которых виднелись туники, плащи и украшения – вероятно, подарки от его поклонников. На постаменте стоял небольшой сундук, из которого торчали золотые цепи, браслеты и ожерелья. На полированных латунных подносах стояли изысканно сделанные чаши, и хотя некоторые из них были ужасно безвкусными, все они были инкрустированы драгоценными камнями.

Поскольку предполагалось, что Сатурнино оставит себе большую часть предметов, подаренных его герою, первоначальный объем должен был быть огромным.

(Привлекательная перспектива для нас обоих как аудиторов, поскольку в отчётах, представленных ланистой, ничего подобного не упоминалось.) Двое часовых и человек с ключом пристально смотрели на нас и всё больше нервничали. Анакрит достал блокнот и, несмотря на скучающее выражение лица, заработал стилусом с невероятной скоростью.

Он составил список вещей в комнате. Я кивнул и подошёл к кровати, словно любопытный турист.

Румекс лежал на спине, словно спал. На нём была лишь короткая белая туника, вероятно, нижнее бельё. Одна рука, ближайшая ко мне, была слегка согнута, словно лежала на плече, а когда он умирал, упала назад.

Она стояла лицом ко мне, у прикроватного столика. Под её телом лежало одеяло, похожее на то, в котором когда-то укрывались принцессы императорской семьи, обнимаемые своими любовниками. Его дорогая шерсть, должно быть, щекотала ей затылок.

Моё внимание привлекла шея. На ней была толстая золотая цепь. Она плотно обхватывала шею, но свободно свисала на затылке, и если бы у гладиатора не было полностью обритой головы, она бы запуталась в его волосах. Это странное расположение…

Цепочка меня заинтриговала. Либо кто-то пытался её снять, либо сам Румекс пытался снять её, проведя ею над головой.

Но не это заставило меня сдержать удивленный вздох. Тонкая струйка крови окрасивла роскошное одеяло под щекой мертвеца. Румекс был ранен в горло.

XXXIII

Я подмигнул Анакриту. Он подошёл ближе, и я услышал его ворчание. Указательным пальцем он попытался ослабить золотую цепь, но она не поддавалась, скованная тяжестью головы гладиатора.

Мы с Анакритом, должно быть, подумали об одном и том же: что его закололи, когда он мирно лежал в постели. Это было довольно странно. Что-то случилось с золотой цепочкой, но убийца решил её не красть. Возможно, его охватил ужас, возможно, сцена его встревожила, возможно, цена цепочки показалась ему выгодным вложением, но он отказался от кражи, увидев, что гладиатор мёртв.

Нож исчез. Судя по размеру раны, это должно было быть короткое и тонкое оружие. Например, перочинный нож, который легко спрятать. В городе, где ношение оружия запрещено, мстителям всегда было понятно, что это ваш нож для чистки фруктов. Даже эта мелочь могла принадлежать женщине, хотя тот, кто её ударил, проявил мужскую скорость, силу и неожиданность.

И, возможно, опыт тоже.

Анакрит отступил назад. Я сделал то же самое. Мы открыли проход, и часовые увидели труп. По их печальным выражениям мы поняли, что они видят его впервые.

Они знали смерть. Они видели, как погибали товарищи в цирке. И всё же эта обманчивая сцена, где Румекс был так явно расслаблен в момент смерти, глубоко тронула их. В глубине души они были людьми. Ужаснутыми, опечаленными, несколько бесстрастными, но взволнованными.

Как и мы.

Во рту пересохло, а в горле остался горький привкус. Меня охватила та же ужасная депрессия, когда я наблюдал, как чья-то жизнь растрачивается по едва ли правдоподобному мотиву, и, несомненно, каким-то злодеем, который думал, что никто никогда не узнает. То же негодование и тот же гнев. А потом то же самое…

Вопросы, которые стоит задать: Кто последним видел его живым? Как он провёл свою последнюю ночь? Кто были его спутники?

Когда я это сказал? Да, когда увидел мёртвого Леонида.

Я подошел к ним со всей возможной осторожностью.

– Бедняга. Знаете, кто первым это обнаружил?

Один из часовых онемел от изумления. Другой успел сказать:

«Его слуги, сегодня утром». Это был человек без шеи, с красноватым лицом и широким подбородком, который при других обстоятельствах, должно быть, казался очень оживлённым.

Он был несколько полноват, с грудью и руками гораздо толще, чем считалось идеальным. Я отнёс его к категории пожилых людей, вышедших на пенсию.

–Что случилось со слугами?

–Хозяин их куда-то увез.

– Сатурнино сам их забрал?

-Ага.