–Они что-нибудь обнаружили?

–Может быть. Они хотят знать, считаем ли мы это важным…

Петроний Лонг положил небольшой предмет на свой плотницкий верстак.

Резким вздохом я смахнул пыль. Затем тихо вздохнул. Это было настолько важно, что позволило опознать нападавших: это был маленький золотой дротик, изящный, как игрушка, но опасно острый. На его кончике виднелось красноватое пятно, вероятно, кровь. Я вспомнил небольшие раны на икрах Анакрита и Валентина и представил, что обе жертвы были застигнуты врасплох уколом одного из этих дротиков, выпущенных сзади. Удара крошечной стрелы было достаточно, чтобы разозлить их, и когда они наклонились, чтобы посмотреть, что это такое, нападавшие набросились на них, схватили и ударили о ближайшую стену.

Елена Юстина ушла, а мы и не заметили.

«О, боже!» — воскликнул он, демонстрируя свою обычную неловкую ясность.

Полагаю, это принадлежит вашему таинственному латиноамериканскому танцору. Только не говорите мне, что его нашли в каком-то подозрительном месте на месте преступления?

С мрачным выражением лица я подтвердил, что это действительно так.

«Ба! Не обращай внимания, Марко», — сказала она. Но затем продолжила мягко меня донимать. «Не унывай, любимый! Уверена, тебе будет интересно».

Я действительно взволнован всем этим; такое ощущение, будто кто-то стравливает тебя с прекрасной женщиной-шпионкой!

Естественно, я ответил, что мне не до избитых фраз...

Хотя, должен признаться, сердце у меня екнуло от беспокойства.

XII

Мне не удалось поговорить с девушкой из Гиспалиса. Я даже не знал её имени… или прозвища. Будь она умнее, уехала бы из Рима. Петроний Лонг с кривой усмешкой пообещал внести её описание в список разыскиваемых и предложил допросить её лично. Я понял, что он имел в виду.

Я сказал ему, чтобы он не беспокоился: я сам выведаю у него все его секреты.

Петроний, считавший, что мужчины, имеющие беременных жен, склонны искать развлечений вне дома, заговорщически подмигнул мне и пообещал сообщить, как только найдет прекрасную Диану.

В этот момент Елена ледяным тоном объявила, что возвращается домой.

Я пошел к Квинсио Атракто.

Когда дело касается сенатора, я всегда начинаю с самого верха.

Я не хочу сказать, что это был шаг к прояснению неопределённостей. Вовсе нет. Интервьюирование представителя почитаемого римского патрицианского сословия было приглашением к развязыванию абсолютного хаоса, того самого хаоса, который, по мнению некоторых философов, угрожает самим границам вечно вращающейся вселенной: водоворота безграничной и непостижимой тьмы. Короче говоря, политического невежества, коммерческого мошенничества и откровенной лжи.

Даже самый неискушенный читатель заключит из вышесказанного, что М. Дидий Фалькон, бесстрашный римский информатор, уже задавал вопросы сенаторам в других случаях.

И вы также поймете следующее: я отправился к Квинсио Атракто, чтобы немедленно устранить любой хаотичный вихрь.

Как только мне удалось произвести впечатление на привратника своим положением (точнее, как только я раскошелился на полдинария), я смог проскользнуть внутрь и укрыться от пронизывающего апрельского ветра, проносившегося по городским улицам. Атракто жил во внушительном доме, переполненном произведениями искусства, награбленными у цивилизаций более древних и утонченных, чем наша. Бирюза и египетская эмаль соперничали за внимание, за пространство.

фракийским золотом и этрусской бронзой. Пентелийский мрамор заполнял залы. Леса цоколей пронзали порфир и алебастр. Полки качались под тяжестью рядов некаталогизированных ваз и кратеров, к которым прислонялись неразобранные настенные панели и великолепные образцы древних доспехов, должно быть, найденные на многочисленных знаменитых полях сражений.

Квинсио Атракто снизошел до того, чтобы прийти в гостиную, чтобы принять меня. Я вспомнил его крепкое телосложение и обветренные, крестьянские черты лица, которые видел два дня назад. На этот раз он предстал передо мной в более городском облике, как государственный деятель с невидимым зажимом для носа, чтобы следовать римским традициям и непринужденно беседовать с неопрятными людьми, не теряя при этом своего благородного вида.

Наш разговор едва ли можно было назвать личным. У каждой арки таился слуга, поправлявший тогу, которому не терпелось поскорее выйти из своего поста, чтобы разгладить складку или морщинку. Они поддерживали её в безупречном состоянии.

Шнурки на ботинках сенатора были аккуратно зашнурованы, а редкие локоны блестели, смазанные гелем. Если кольцо хоть немного смещалось, старательный раб спешил его поправить. Каждый раз, когда он делал три шага подряд, всю его верхнюю одежду, расшитую пурпурными полосками, приходилось поправлять на его широких плечах и мощных руках.

Если с того самого момента, как сенатор пришел меня принять, я возненавидел это зрелище, то как только он начал говорить, я почувствовал полное разочарование.

Этот человек был воплощением снисходительности и пустой риторики. Он был из тех, кто любит слегка откинуться назад и смотреть на своих товарищей свысока, постоянно неся чушь. Он напомнил мне адвокатов, которые только что проиграли дело и идут в суд, зная, что им предстоит деликатное собеседование. Я сказал ему, что пришёл обсудить ужин в Обществе производителей оливкового масла… и Квинсио Атракто, похоже, ожидал этого.

–Общество… Ну, это просто место встречи друзей…

«Некоторые из этих друзей, побывав там, пострадали в очень серьезных несчастных случаях, сенатор».

– Правда? Ну, Анакрит за всех нас ответит…

– Боюсь, что нет, сэр. Анакрит тяжело ранен.

-Да неужели?

Один из слуг, сновавших вокруг нас, счел нужным подбежать и поправить нитку, свисавшую с края богато украшенного рукава туники господина.

– Она стала жертвой нападения в тот вечер, когда был ужин. Возможно, она не выживет.

«Ты лишаешь меня дара речи». Атракто заметил, как упала тога, словно только что услышал комментарий о мелкой стычке между туземцами в какой-то отдалённой местности. Затем он понял, что я наблюдаю за ним, и его пухлые щёки приготовились произнести ритуальную сенаторскую формулу: «Это ужасно. Какой честный человек».

Я проглотил это целиком; затем я попытался прийти к соглашению с неуловимым сенатором:

–Знаете ли вы, что Анакрит был начальником шпионов?

«Конечно. Логично, что он знает. Такой человек не может посещать личные встречи, если все присутствующие не знают его должность. Многие бы заподозрили. Они бы не знали, если бы могли говорить свободно».

Это был бы беспорядок.

– О! Так, значит, на собраниях Общества производителей оливкового масла Бетики часто обсуждаются деликатные темы?

Сенатор ответил на мой язвительный комментарий пронзительным взглядом.

Но я ещё не закончил: Вы хотите сказать, что глава разведки был открыто приглашён в вашу группу, чтобы подкупить его? Вы ведь согласились сделать Анакрита партнёром, не подвергая его унижению, связанному с уплатой взносов, верно?

Хорошая жизнь для такого общительного шпиона.

«Насколько официален этот разговор?» — внезапно спросил Атракто. Я знал, к чему всё идёт. Сенатор считал, что его ранг гарантирует ему иммунитет от любых вопросов. Но теперь я вёл себя невежливо, и он не мог поверить в происходящее.

Вы говорите, что вы из дворца. Есть ли у вас какой-нибудь документ, подтверждающий это?

«Мне это не нужно. Эта миссия поручена мне высшими властями. Ответственные лица будут сотрудничать со мной».

Так же внезапно, как и прежде, его отношение снова изменилось:

«Тогда спрашивай!» — взорвалась она. Но она всё ещё не ожидала, что я осмелюсь.

«Спасибо». Я сдержал гнев. «Сенатор, на последнем собрании Общества производителей оливкового масла Бетики вы обедали в отдельном зале с разнообразной группой, в том числе несколькими людьми из Бетиса. Мне нужно установить личности ваших гостей, ваша честь». Наши взгляды встретились. «Чтобы исключить любых подозреваемых».

Старая ложь оказалась достаточной, как это почти всегда и бывает.

«Это были торговцы, которых я знаю по бизнесу», — небрежно солгал Атракто. «Если хотите узнать их имена, обратитесь к моему секретарю».

«Спасибо, но они у меня уже есть. Нас познакомили на вечеринке», — напомнил я ему.

Мне нужно больше узнать об этих людях.

– Я за них ручаюсь!

Больше гарантий. Но я привык к тонкому представлению о том, что даже самые поверхностные деловые отношения могут сделать двух торговцев кровными братьями. Поэтому я также знал, насколько следует доверять таким гарантиям.

– Они были вашими гостями в тот вечер. Была ли какая-то особая причина принимать именно этих мужчин в тот вечер?

«Это просто жест гостеприимства. Когда важный человек из Бетики приезжает в Рим, его следует принять как положено», — саркастически ответил Квинсио.

– Есть ли у вас тесные личные связи с этой провинцией?

– У меня там есть земля. Вообще, у меня широкий круг интересов.

Кроме того, мой сын только что назначен квестором провинции.

«Великая честь, Ваша Честь. Вы должны им гордиться». Он не имел в виду комплимент, и Атрактус не потрудился поблагодарить его. «Так что теперь вы берёте на себя инициативу в продвижении местных торговых интересов в Риме? Ваша Честь — проксен ! » Удобный греческий термин, возможно, впечатлил других, но не сенатора. Я имел в виду выгодные соглашения, которые заключают все заморские купцы, чтобы их интересы в чужих землях представлял влиятельный человек из местного сообщества (представитель, который, в лучших греческих традициях, рассчитывает на хорошую поддержку).

–Я делаю то, что могу.

Мне было интересно, какую форму примут эти усилия. Мне также было интересно, чего болельщики «Бетиса» ожидают в ответ. Просто подарков?

Например, богатые продукты вашей страны… или что-то более сложное? Может быть, наличные?

«Это похвальное отношение, Ваша честь. Возвращаясь к ужину, Анакрит тоже присутствовал. И ещё несколько человек, включая меня».

«Возможно. Там было несколько свободных диванов. Я планировал взять с собой сына и его друга, но эти встречи обычно слишком серьёзны для молодёжи, поэтому я освободил их от посещения».

–Одним из гостей был Камило Элиано, сын Веро, друга Веспасиано.

«А, да! Он только что вернулся из Кордубы. Очень порядочный молодой человек; он знает, что делает». Кинсио был именно тем человеком, который мог положительно отозваться об этом напыщенном, предвзятом молодом человеке.

«Возможно, вы помните ещё одного человека, который там присутствовал. Мне нужно узнать, что он там делал; он сидел на диване сзади справа, напротив Анакрита. Молчаливый человек, почти не произносящий ни слова. Вы знаете, о ком я говорю?»

«Я даже не заметил его присутствия там». Тридцать лет, которые Квинсио Атракто посвятил политике, не позволяли мне быть уверенным в искренности этого комментария.

(После тридцати лет в политике, почти наверняка нет) - Какое значение имеет этот человек?

«Во всяком случае, никаких. Парень мёртв». Если Атракто и имел какое-то отношение к убийству Валентино, он был хорошим актёром, потому что демонстрировал полное безразличие. «И наконец, позвольте спросить, знали ли вы артистов, Ваша честь? Там был танцор с парой спутников, похожих на ливийцев...»

Полагаю, Его Честь оплатил выступление. Вы были знакомы с ними лично?

–Ни в коем случае! Я не общаюсь ни с проститутками, ни с лирниками.

Я улыбнулся ему:

– Я имею в виду, наняли ли вы их специально для этого ужина, сенатор.

«Нет», — ответил он, всё ещё с презрительным выражением лица. «Есть люди, которые этим занимаются. Я плачу музыкантам; мне не нужно знать, откуда они».

–И вы даже не знаете их имен?

Я услышал его ворчание, встал и поблагодарил за терпение. Он всё ещё играл видную роль в Бетике и просил меня держать его в курсе. Я пообещал держать его в курсе, хотя и не собирался этого делать. Затем, раз уж он упомянул об этом, я пошёл к его секретарю.

В доме Квинкция Атракта семейной перепиской и анналами занимался обычный греческий писец, носивший почти такую же безупречную тунику, как и его хозяин. В маленьком аккуратном кабинете он с удивительной дотошностью каталогизировал жизнь сенатора. Циник мог бы задаться вопросом, не означает ли это, что сенатор опасается, что однажды его призовут к ответу за что-то. Если так, то он, должно быть, действительно очень встревожен. Любой суд, расследующий дело Квинктия, не успеет вовремя, учитывая огромный объём письменных доказательств.

«Напишите «Фалько». Писец не сделал ни малейшего движения, чтобы записать имя, но посмотрел на меня так, словно собирался позже добавить меня в список.

«Незваные гости. Сомнительная категория». Мне интересны гости сенатора на последнем ужине в честь болельщиков «Бетиса».

«Вы имеете в виду Общество производителей оливкового масла Бетики?» — без тени юмора поправил он меня. «У меня, конечно, есть подробности».

– Ваша честь велела рассказать мне о них.

– Мне придется это подтвердить.

– Тогда сделай это.

Я сел на табурет между рядами запертых сундуков со свитками, пока раб ушел, чтобы провести проверку.

Не спрашивайте меня, откуда я знаю, что сундуки были закрыты.

Вернувшись, он вел себя ещё более педантично, словно осведомлялся о моих проблемах. Он открыл серебряную шкатулку и достал документ. Он не позволил мне заглянуть через плечо, но я успел разглядеть почерк. Почерк был безупречным, нейтральным, и он не мог измениться с тех пор, как этот человек научился переписывать по памяти.

Он прочитал пять имен: Анней Максим, Лициний Руфий, Руфий Констант, Норбамус и Кизак. Потом он поправился:

«Нет, Руфий Констант не был на обеде. Он внук Лициния. Думаю, он ушёл в театр с сыном моего господина».

У меня сложилось впечатление, что писец декламировал формулу, которую кто-то заставил его выучить.