Другие персонажи истории
T Цензорин Мацер, солдат, который когда-то поверил в горячую идею. Лаврентий, центурион, который знает, что состояния существуют для того, чтобы их терять. L Петроний Лонг, капитан стражи, который делает все возможное, чтобы попытаться обстоятельства
Марпоний, продавец энциклопедий: судья, который должен избегать Д. Камилл Вер и Юлия Юста, хорошие родители с обычными проблемами (их дети)
Ления — прачка с ужасным вкусом на мужчин.
Эпимандос — официант, который пытается угодить (в попытке укрыться) коту Стринги в ресторане Flora's Caupona
Флора, которая, вероятно, не существует
Манил и Варга — два художника с короткой памятью. Оронт Медиолан — очень востребованный скульптор.
Рубина — модель, чьи измерения стоит снять; Аполлоний — учитель геометрии, который не может постичь меру реального мира; Кассий Кар и Уммидия Сервия — взыскательные покровители (утраченных) искусств; Братья Аристедон — грузоотправители для взыскательных (плавающих в сложных водах); Кокцей — «честный» аукционист.
Домициан Цезарь — правитель, который утверждает, что должен следовать правилам. Анакрит — шпион, который утверждает, что это не его вина. Аякс — собака с криминальным прошлым.
Группа еврейских заключенных, строящих Колизей
РИМ; КАПУЯ; РИМ
Март–апрель 72 г. н.э.
1.
Темная и штормовая ночь на Виа Аврелиа: предзнаменования для нашего возвращения домой были плохими еще до того, как мы въехали в Рим.
К тому времени мы преодолели тысячу миль, путешествуя из Германии в феврале и марте. Пять-шесть часов на последнем перегоне из Вей были самыми ужасными. Ещё долго после того, как другие путешественники разместились в придорожных гостиницах, мы оказались в дороге одни. Решение продолжить путь и добраться до города сегодня вечером было нелепым. Все в моей группе это знали, и все знали, кто за это отвечает: я, Марк Дидий Фалько, командир. Остальные, вероятно, бурно высказывали своё мнение, но я их не слышал. Они сидели в экипаже, совершенно промокшие и неуютные, но понимали, что есть варианты холоднее и влажнее: я же был верхом, полностью открытый пронизывающему ветру и дождю.
Внезапно показались первые жилища – высокие, переполненные квартиры, которые выстроились вдоль нашего пути через отвратительные трущобы Транстиберинского района. Обветшалые здания без балконов и пергол стояли тесно друг к другу, их мрачные ряды нарушались лишь тёмными переулками, где грабители обычно поджидали вновь прибывших в Рим. Возможно, сегодня вечером они предпочли бы укрыться в своих постелях, в безопасности и уюте. Или, может быть, они надеялись, что погода застанет путешественников врасплох; я знал, что последние полчаса долгого путешествия могут быть самыми опасными. На, казалось бы, безлюдных улицах цокот копыт и грохот колёс карет гулко возвещали о нашем присутствии.
Чувствуя угрозу вокруг, я схватился за рукоять меча и проверил нож, спрятанный в сапоге. Мокрые ремни прижимали лезвие к опухшей икре, затрудняя вытаскивание.
Я поплотнее закутался в промокший плащ, жалея об этом, когда тяжёлые складки сдавили меня до липкости. Над головой обрушился желоб; ледяной поток обдал меня, напугал лошадь и сбил шляпу набок. Ругаясь, я изо всех сил пытался удержать лошадь. Я понял, что пропустил поворот, который мог бы…
Привели нас к мосту Пробуса, самому быстрому пути домой. У меня с головы свалилась шляпа. Я её бросил.
Единственный проблеск света в переулке справа от меня обозначил, как я понял, караульный пост когорты вигилей. Других признаков жизни не наблюдалось.
Мы переправились через Тибр по Аврелиеву мосту. В темноте внизу я слышал шум бурного течения реки. Её бурлящие воды обладали неприятной энергией.
Выше по течению река почти наверняка вышла из берегов и покрыла всю низменность у подножия Капитолия, снова превратив Марсово поле –
Которая в лучшем случае могла быть губчатой, превратившись в опасное озеро. И снова густая грязь, по цвету и текстуре напоминающая сточные воды, просачивалась в подвалы дорогих особняков, чьи владельцы из среднего класса боролись за лучшие виды на набережную.
Мой отец был одним из них. По крайней мере, мысль о том, как ему придётся вычерпывать грязную воду из прихожей, меня подбодрила.
Сильный порыв ветра остановил мою лошадь, когда мы пытались свернуть на Форум Скотного рынка. Наверху не было видно ни Цитадели, ни Палатинского холма. Освещённые лампами Дворцы Цезарей тоже скрылись из виду, но теперь я был на знакомой земле. Я погнал коня мимо Большого цирка, храмов Цереры и Луны, арок, фонтанов, бань и крытых рынков, которые составляли славу Рима. Они могли подождать; мне нужна была только собственная постель. Дождь каскадами лился по статуе какого-то древнего консула, используя бронзовые складки его тоги как водосточные желоба. Потоки воды стекали с черепичных крыш, чьи желоба были совершенно не в состоянии справиться с таким потоком. Водопады обрушивались с портиков. Моя лошадь с трудом протискивалась под навесами переходов к витринам, пока я поворачивал её голову, чтобы удержать на дороге.
Мы прорвались по улице Армилустриум. Некоторые из неосушенных переулков на этом нижнем уровне казались по колено в воде и совершенно непроходимыми, но, свернув с главной дороги, мы начали круто подниматься в гору.
Не затопленный, но под ногами коварный. Сегодня на переулках Авентина было так много дождя, что даже привычная вонь не поднялась, чтобы встретить меня дома; без сомнения, привычный смрад человеческих отходов и нечистот нечистот вернется завтра, еще более душный, чем когда-либо, после того как столько воды пролилось на полуперепревшие глубины мусорных куч и свалок.
Мрачное биение чего-то знакомого подсказало мне, что я нашел Фонтанный Двор.
Моя улица. Этот унылый тупик показался вернувшемуся незнакомцу ещё мрачнее, чем когда-либо. Неосвещённый, с зарешёченными ставнями и свёрнутыми навесами, переулок не имел никакого спасительного очарования. Даже безлюдный, как обычно, от толпы дегенератов, он всё ещё терзался человеческим горем. Ветер с воем ворвался в тупик, а затем снова ударил нам в лицо. С одной стороны мой жилой дом возвышался, словно безликий республиканский вал, возведённый для защиты от мародерствующих варваров. Когда я подъехал, тяжёлый цветочный горшок рухнул, промахнувшись от меня всего на сантиметр.
Я распахнул дверцу кареты, чтобы выпроводить измученных душ, за которых я нес ответственность. Укутанные, словно мумии, от непогоды, они неловко спустились, но потом, когда порыв ветра обрушился на них, обрели ноги и скрылись в тихом убежище лестницы: моя девушка Елена Юстина, ее служанка, маленькая дочь моей сестры и наш возница, крепкий кельт, который должен был помогать нам охранять. Выбранный мной лично, он дрожал от страха большую часть пути. Оказалось, что он был робким, как кролик, покинувший родные края. Он никогда раньше не выезжал за пределы Бингиума; я пожалел, что не оставил его там.
По крайней мере, у меня была Хелена. Она была дочерью сенатора, со всеми вытекающими последствиями, естественно, и гораздо более энергичной, чем большинство из них. Она перехитрила всех хозяев особняков, пытавшихся отнять у нас самые приличные комнаты, и быстро расправилась с негодяями, требующими незаконную плату за проезд по мосту. Теперь её выразительные тёмные глаза ясно давали мне понять, что после последних часов сегодняшнего путешествия она намерена со мной разобраться. Встретившись с этим взглядом, я не стал тратить усилий на уговаривающую улыбку.
* * *
Мы ещё не были дома. Мои комнаты находились на шестом этаже.
Мы поднимались по лестнице молча и в темноте. После полугода в Германии, где даже два этажа были редкостью, мои бёдра протестовали. Здесь жили только припадочные. Если инвалиды в финансовом затруднении когда-либо снимали квартиру над Фонтан-Корт, то они либо быстро выздоравливали от упражнений, либо лестница их убивала. Мы потеряли немало людей таким образом. Смарактус, домовладелец, занимался прибыльным рэкетом, распродавая вещи своих умерших жильцов.
Наверху Елена вытащила из-под плаща трутницу. Отчаяние подтолкнуло меня, и я вскоре высек искру и даже успел зажечь свечу, прежде чем она погасла. На моём дверном косяке выцветшая плитка всё ещё гласила, что мсье Дидий Фалько занимался здесь своим ремеслом частного осведомителя. После короткой, но жаркой ссоры, пока я пытался вспомнить, куда засунул свой рычажок, и не нашёл его, я одолжил у Елены булавку, привязал её к лоскуту тесьмы, оторванному от моей туники, опустил булавку в отверстие и пошатнулся.
На этот раз трюк сработал. (Обычно достаточно сломать штифт, получить удар от девушки и всё равно одолжить лестницу, чтобы забраться внутрь.) На этот раз причина моего успеха была: защёлка была сломана. Страшась развязки, я толкнул дверь, поднял свечу и оглядел свой дом.
Места всегда кажутся меньше и неухоженнее, чем вы их помните. Хотя обычно всё не так плохо.
Уход из дома был сопряжен с определенным риском. Но Судьба, которая обожает придираться к неудачникам, подкидывала мне все свои коварные штучки. Первыми захватчиками, вероятно, были насекомые и мыши, но за ними последовала особенно грязная стайка гнездящихся голубей, которые, должно быть, проклевали себе дорогу через крышу. Их экскременты забрызгали половицы, но это было ничто по сравнению с мерзостью мерзких людей-падальщиков, которые, должно быть, заняли их место. Явные улики, некоторые из которых были многомесячной давности, говорили мне, что никто из тех, кому я давал комнату, не был воспитанным гражданином.
«Бедный мой Маркус!» — воскликнула Елена в ужасе. Пусть она устала и была раздражена, но перед лицом человека, доведенного до полного отчаяния, она проявила милосердие.
Я официальным жестом вернула ей булавку и дала ей подержать свечу.
Затем я вошёл и пнул ближайшее ведро через всю комнату.
Ведро было пусто. Тот, кто сюда вломился, иногда пытался выбросить мусор в предоставленный мной контейнер, но у него не было цели; более того, иногда он даже не пытался. Мусор, не попавший в цель, оставался на полу, пока гниль не приваривала его к доскам.
«Маркус, дорогой…»
«Тише, девочка. Просто не разговаривай со мной, пока я не привыкну!»
* * *
Я прошел через внешнюю комнату, которая когда-то служила мне кабинетом.
Дальше, в том, что осталось от моей спальни, я обнаружил новые следы присутствия людей. Должно быть, они сбежали только сегодня, когда старая дыра в крыше снова разверзлась, впустив в себя впечатляющий поток черепицы и дождевой воды, большая часть которой всё ещё заливала мою кровать. К этому потоку присоединился новый поток грязных капель. Моей бедной старой кровати уже ничто не могло помочь.
Елена подошла ко мне сзади. «Ну!» — я мрачно попытался говорить бодро.
«Я могу подать в суд на владельца квартиры, если захочу заработать себе сильную головную боль!»
Я почувствовал, как рука Елены переплелась с моей. «Что-нибудь украдено?»
Я никогда не оставляю добычу ворам. «Всё моё движимое имущество было сдано родственникам, так что если что-то пропало, я знаю, что это досталось семье».
«Какое утешение!» — согласилась она.
Я любил эту девушку. Она осматривала обломки с самым изысканным отвращением, но её серьёзность должна была заставить меня отчаянно смеяться.
У неё было сухое чувство юмора, которое я нашёл неотразимым. Я обнял её и прижался к ней, чтобы хоть как-то сохранить рассудок.
Она поцеловала меня. Взгляд её был печальным, но поцелуй её был полон нежности.
«Добро пожаловать домой, Маркус». Когда я впервые поцеловал Елену, у нее было холодное лицо и влажные ресницы, и тогда это было похоже на пробуждение от глубокого беспокойного сна и обнаружение кого-то, кормящего тебя медовыми пряниками.
Я вздохнул. В одиночестве я, пожалуй, расчистил бы себе место и свернулся калачиком в грязи, измученный. Но я знал, что мне нужно найти пристанище получше. Придется обратиться к родственникам. Уютный дом родителей Елены находился по другую сторону Авентина – слишком далеко и слишком рискованно. После наступления темноты Рим – бессердечный, безнравственный город. Оставалась либо божественная помощь с Олимпа, либо моя собственная семья. Юпитер и все его соратники упорно поглощали амброзию в чужой квартире, игнорируя мои мольбы о помощи. Мы были вынуждены остаться с моей участью.
Кое-как мне удалось снова всех спустить вниз. Хорошо хоть ночь была настолько ужасной, что воры-завсегдатаи упустили свой шанс; наша лошадь и экипаж всё ещё стояли в одиночестве на Фонтанном дворе.
Мы прошли мимо тени Эмпориума, который был заперт на засов, но даже в такую ночь источал лёгкий аромат экзотической импортной древесины, шкур, вяленого мяса и специй. Мы добрались до другого многоквартирного дома с меньшим количеством лестниц и менее мрачным фасадом, но всё же его я мог назвать своим домом. Уже воодушевлённый…
В ожидании горячей еды и сухой постели мы вскарабкались к знакомой кирпично-красной двери. Она никогда не была заперта: ни один авентинский взломщик не осмелился бы вторгнуться в это жилище.
Остальные хотели первыми войти, но я протолкнулся вперёд. У меня были территориальные права. Я был мальчиком, возвращающимся домой, в место, где он вырос. Я возвращался – с неизбежным чувством вины – в дом, где жила моя маленькая старушка-мать.
Дверь открылась прямо на кухню. К моему удивлению, горела масляная лампа; обычно мама была более бережливой. Возможно, она почувствовала наше приближение. Вполне вероятно. Я приготовился к её приветствию, но её там не было.
Я вошёл и замер от изумления.
Совершенно незнакомый человек отдыхал, закинув ботинки на стол. Никому не позволялась такая роскошь, если рядом была моя мать. Он бросил на меня мутный взгляд, а затем громко и нарочито оскорбительно рыгнул.