– Стой прямо, Сойер!

Тетя Оливия даже не смотрела на меня. Она изучала эскиз, который держала в руке, – детальный рисунок модели платья, которую комитет в конце концов выбрал для Дебютанток Симфонии этого года.

Как я поняла, выборы чуть было не закончились настоящим кровопролитием. Но почему-то меня не удивило, что тетя Оливия оказалась победительницей. Я видела ее довольную, пусть и едва заметную улыбку, когда она рассматривала эскиз.

– Смотрите вперед, пожалуйста!

Это уже сказала портниха, которая сжала мой подбородок нежными пальцами и повернула мою голову под нужным углом. Я посмотрела на себя в зеркало. На мне не было ничего, кроме нижнего белья. Портниха обмотала мою грудь измерительной лентой. Звук, который она издала, записывая число, несомненно, означал осуждение.

– Вошьем чашечки, – деликатно предложила она.

– Куда тут без них? – отозвалась тетя Оливия.

– У тебя такая тонкая талия, – попыталась утешить Лили.

Этот выходной начался с милой беседы о размере моей груди, и пусть этого никто не говорил, недвусмысленно подразумевалось, что разглядеть ее можно только под микроскопом. Могло быть и хуже: во время примерки Лили они шушукались о том, где можно ушить платье, чтобы создать желаемый силуэт и – как недвусмысленно подразумевалось – скрыть задницу моей кузины.

«Это настоящий ад, – думала я. – Я умерла и оказалась в Дантовском аду. Так мне и надо». Я взглянула в зеркало и вдруг поняла, что не узнаю себя. Месяцы использования кондиционера для волос, цена за упаковку которого была выше, чем у самых изысканных шоколадных конфет, не прошли даром: волосы приобрели необыкновенные объем и мягкость, которые только можно купить. Естественные светлые пряди больше не были естественными, и почему-то кожа выглядела так, словно я нанесла макияж, хотя на самом деле на лице не было ни грамма косметики.

И это была только верхушка айсберга.

Сойер Тафт, которой я была четыре месяца назад, не допустила бы, чтобы судьба Ника оказалась в руках девчонки, из-за которой его арестовали.

– Сойер? – позвала тетя Оливия.

Я очнулась от задумчивости.

– А?

Тетя поморщилась. Спустя столько месяцев я по-прежнему была неспособна выговорить «да» и тем более «да, мэм».

– Возможно, – дипломатично предложила она, – тебе стоит одеться.

Портниха уже закончила с размерами.

И давно.

А я все это время стояла там в одном нижнем белье.

Почти не смутившись, я нырнула обратно в раздевалку. Закрыв дверь и натянув джинсы, я поймала себя на том, что снова – в тысячный раз за последний месяц? – прокручивала в голове телефонный разговор с Кэмпбелл в ночь маскарада.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

Приветствие в стиле Кэмпбелл Эймс.

– Что сегодня произошло? – спросила я.

Воцарилось молчание. Я встретилась взглядом с Лили и потребовала:

– Кэмпбелл, скажи мне, что арест Ника не имеет никакого отношения к этому дурацкому ожерелью!

Конечно, Кэмпбелл проигнорировала вопрос.

– Они задержат его на сорок восемь часов. Обещаю: никто ни в чем не обвинит Ника. Им просто нужно было его арестовать. Вот и все.

– Им просто нужно было его арестовать, – повторила я. – Или это нужно тебе? Чтобы выйти сухой из воды?

– А это имеет значение? В любом случае никаких обвинений предъявлено не будет.

– Да, они не предъявят ему обвинения, – сквозь сжатые зубы процедила я, – потому что утром я пойду в полицию и скажу правду.

– Правду? – нахальным тоном переспросила она, и это окончательно вывело меня из себя.

– Я скажу, что это ты украла жемчужное ожерелье, – пригрозила я.

– Надеюсь, у тебя есть доказательства.

– Я могу опровергнуть твое алиби.

– Спустя месяц? В течение которого никто не проверял мое алиби, потому что я не входила в число подозреваемых?

– Ключ, – отрывисто произнесла я. – Тот, который мы нашли в твоем шкафчике.

– Тот, который вы украли, ты хотела сказать? Но если ты не собираешься сознаваться в краже, то всегда можешь сказать полиции, что просто видела меня с ключом. Но в чем именно будет заключаться обвинение?

– Ты украла ожерелье.

– Зачем мне это? – снисходительно спросила Кэмпбелл. – Какой у меня мотив? Мне не нужны деньги, а это ожерелье даже не фамильная ценность моей семьи.

Это фамильная ценность моей семьи.

– Ника выпустят уже в понедельник, Сойер. Я позабочусь об этом. А пока мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

– Что? – резко спросила я.

Кэмпбелл явно улыбалась.

– Ничего.

Она попросила меня не вмешиваться и ничего не предпринимать, чтобы все шло своим чередом, и по какой-то непонятной причине я подчинилась. Я заслужила дюжину подобных примерок – даже хуже, чем эта. Я заслужила, чтобы мне сделали восковую депиляцию, идеальный маникюр и выщипали брови. Я заслужила самого худшего из всего, что могло предложить высшее общество.

Как и обещала Кэмпбелл, Ника выпустили спустя сорок восемь часов. Против него не выдвинули никаких обвинений. Казалось, я должна быть счастлива.

Да, Ника уволили из клуба. Он потерял работу, но ведь все закончилось хорошо – мне должно было полегчать.

Черта с два.

Стук в дверь примерочной вернул меня в реальность и напомнил, что я по-прежнему стою полуодетая.

– Сойер! – позвала Лили через дверь. – Если ты не поторопишься, мы опоздаем на встречу с Кэмпбелл.