Дождь кончился, хотя успел изрядно промочить Онегина. На деревню опустились угрюмые сумерки, которые принесли туман и сырость.

Евгений окончательно продрог, пока добирался до дома, его одежда насквозь пропиталась влагой и холодила тело. Он морщился от мурашек по телу, сутулился под сырым потяжелевшим рединготом.

Глафира поддерживала самовар постоянно горячим, и сейчас Евгений был очень рад этой деревенской привычке. Не без труда он вылез из влажной рубашки и, прежде чем надеть халат, который висел недалеко от камина и прогрелся, обтерся теплым полотенцем. Лукьян на удивление ловко помогал. В его заботе чувствовалось больше от старой заботливой няньки, чем от онегинского лакея – француза Гильо. Евгений задумался: а не стоит ли велеть, чтобы подобрали кого-то помоложе? Старик, конечно, уступит свое место, хотя и будет обиженно ворчать. Впрочем, ворчанием он сопровождал все свои действия.

С другой стороны, Лукьян старательно, и даже чересчур, заботился о молодом барине. Выговаривал за излишнее, с его точки зрения, расточительство, но слушался и все исполнял. Молодой будет раздражать неумелостью и неловкостью. Когда еще обучится? В конечном итоге Евгений подумал, что ему просто лень что-то менять, и решил все оставить как есть.

Он сел в глубокое, очень удобное кресло, закинул ноги на специальное подножие, придвинутое к огню ровно настолько, чтобы пламя приятно прогревало ступни, но не обжигало, и, велев подавать ужин, принялся читать.

Как он и предполагал, Антон писал не только касаемо Ленского, но и оповещал о других делах. Жизнь в Петербурге бурлила. Дельвиг писал о революционных настроениях, о литературном кружке «Арзамас». Впрочем, Онегина не прельщали либералистические веяния.

Друг Николай больше писал о столичных сплетнях. Не без интереса, но совершенно не волнуясь, Онегин прочитал про помолвку графа Милославского и дочери статского советника Аненкова. Девицу он не припоминал, хотя точно был знаком. Затем о болезни старой сплетницы госпожи Сомовой и удалении ее от света. И наконец, о казусном случае на бульваре, где собачка Алины Вороновой покусала ее любовника. Эта история его порядком насмешила.

После Евгений пространно порассуждал о том, насколько правдиво высказывание «С глаз долой – из сердца вон». Стоило ему на несколько месяцев покинуть Петербург, и сразу же люди, которые были близки, чье мнение играло важную роль, отдалились. Они от него, а он от них. Друзья, враги – Евгений уже не думал о них как о реальных и существующих личностях, не представлял их мыслей и поступков. Лица расплылись, словно на театральной сцене, если смотреть на нее издалека.

Мысль, что его забыли так же скоро, как он их, поначалу испортила Евгению настроение. Впрочем, хмурая морщинка исчезла со лба, едва он привел мысль к другому результату. Вдруг и Строганов со своей дочерью забудут его и помолвка отменится? По естественным причинам: жених и невеста забыли друг друга. Получился бы отличный результат. А потому Онегин решил, что следует пожить в деревне еще немного, возможно до самых холодов.

Хотя фантазия, в которой он очутился на каком-нибудь блистательном балу в окружении дам и кавалеров, занял их внимание, наблюдает, как к нему прислушиваются, была приятна. «Ах, господа, жизнь в деревне прочищает мозг, выстраивает все мысли другим порядком, учит созерцать, не торопиться, ценить саму жизнь. Представьте, мир намного шире, чем пара столичных гостиных», – разглагольствовал он в воображении.

– Ужинать пойдемте, – позвала Глафира, вернув его из-под сияющих люстр в гостиную деревенского дома, ставшую для него по-настоящему уютной и теплой, – чтобы блины не простыли. Больно хороши вышли.

С другой стороны, спокойная жизнь в деревне его устраивала не меньше, чем столичные развлечения. Лукьян и Глафира заботились о нем со всем радением. А скучно Евгению было везде одинаково, что здесь, что в городе. Тут хотя бы Ленский вносил некоторое оживление в его бытие. Его поэзия и милый характер здорово развлекали Евгения. В Санкт-Петербурге же он знал наперечет все надоевшие рожи со всеми их пороками и мелкими мыслями.

«Невеста твоя Лизавета Григорьевна ждет тебя с нетерпением, убеждена, что ты переживаешь кончину дяди и множество хлопот с похоронами, – продолжал Завьялов в письме – По ее рассказам, едва ты вернешься в Санкт-Петербург, помолвка будет объявлена».

Онегин хмыкнул и решил, что пока для него достаточно новостей, а дочитывать письмо он будет после ужина. Однако глаз уже выхватил имя Модеста в строчках, написанных мелким ровным почерком человека, который часто и много пишет. И Евгений продолжил читать уже за столом, чем вызвал недовольство кухарки.

«Так вот оно что! – подумал Евгений, и гримаса презрения исказила его красивые тонкие черты. – А ведь, пожалуй, я не ошибся, предположив причину визита Модеста к Лариным».

Евгений принялся за котлеты, которые Глафира по требованию молодого барина принесла прямо на сковороде, где они только зажарились, поставив ее на деревянную подставку и прихватив стеганой варежкой, чтобы он не обжегся. Однако взгляд его то и дело возвращался к письму, на время отложенному в сторонку.

Онегин с трудом сумел остановиться не то на шестом, не то на седьмом блине, и то лишь поняв, что от такого обилия еды его никакой моцион не спасет. По его же распоряжению кормили Евгения теперь вкусно и сытно.

Мысли снова обратились к новостям Завьялова, и он снова взялся за письмо, собираясь перечитать часть про Андрея Модеста, но тут внезапно узрел голубой уголок. Евгений вспомнил этот конверт. Взял его с подноса и повертел в руках. Почтовый штемпель отсутствовал. Должно быть, кто-то из соседей прислал с мальчишкой. Простое «Евгению Онегину» это подтверждало.

– День богат на события и загадки, – пробормотал он себе под нос, вскрывая конверт.

Брови удивленно поползли вверх, когда Евгений прочитал имя отправителя. Что могла написать ему эта девочка? Внезапно почувствовав прилив бодрости и любопытства, он снова вернулся в свое любимое кресло, велел подать горячего чаю и развернул письмо Лариной. Евгений не сразу осознал, что она писала на французском языке, и только прочитав несколько строк, удивился. Из глубин сознания всплыли слова госпожи Вороновой. Алина изящно взмахивала ручкой, закатывала глаза и капризным тоном требовала: «На французском! О любви говори со мной на французском языке. Дамская любовь, Евгений, не выражается на русском. Любовь и страсть изъясняются исключительно по-французски». Кстати, любовные записки она тоже всегда писала на французском языке.

Что могло быть общего у искушенной светской львицы и маленькой провинциальной девочки? Любовные романы на французском языке. Ощутив себя героем такого романа, Евгений поморщился.

«Я к вам пишу… Пусть мне и следовало молчать… Но не имея надежды хотя бы изредка видеть вас… Я не в силах хранить эту тайну… Я вас люблю… Я не питаю надежд на взаимность… Не жду ответных чувств… Вы посланы мне богом… Мое сердце отныне принадлежит вам… В вашей воле наказать меня презрением… Навеки… Люблю…»

Закончив просматривать послание, Евгений тяжело вздохнул и принялся читать снова. На сей раз он заставлял себя быть сосредоточеннее и внимательнее, но осилил только до середины и отложил лист на книгу.

Он потянулся к столу за чашкой уже немного остывшего чая, и книга вместе с письмом упала на мягкий ковер. Закладка и конверт разлетелись в разные стороны. Евгений не стал поднимать, отпил чая и уставился на огонь.

Волнение и любопытство, возникшие поначалу, исчезли. Он снова скучал, хандрил и томился бренностью бытия. Евгений поменял перекрещенные вместе ноги местами и вздохнул.

Признание в любви от Татьяны не согрело его душу, не добавило в жизнь огня и даже не льстило, как могло бы польстить, например, подобное послание от какой-нибудь признанной петербургской красавицы. Впрочем, признанные столичные Афродиты подобных невинных и безыскусных писем не писали.

Евгений уже и не мог счесть любовных посланий, полученных им за всю жизнь. Похожих. Нет, не похожих. Совсем иных. Да какая, по сути, разница! В столице признание в любви не считалось значимым или редким событием и уж точно не вызывало столько страхов и опасений, как у Татьяны. Женщины там обладали некоторой свободой. Разумеется, в рамках приличий. Впрочем, порой эта свобода переходила все разумные границы.

Он вдруг испытал печаль и даже жалость по отношению к Татьяне Лариной. В памяти всплыли слова из ее письма – «наказать меня презрением». Онегин на мгновение вспыхнул. Как она могла угадать его чувства?

Но тут же успокоил себя. Он реагировал на письмо презрением не по причине, которую указывала Татьяна. Не потому, что она совершила что-то неприличное или неуместное, написав ему письмо о своей любви. Вовсе нет. Просто Татьяна оказалась в своей любви слишком обычной. Такой, каких Евгений уже встречал множество. Еще одной.