Евгений чувствовал себя вулканом, который с трудом сдерживается, чтобы не скинуть с верхушки камень и не выплеснуть из себя пылающую ярость. Вот и надо было этому Модесту оказаться здесь! Какого лешего он притащился? Зачем? Онегин не находил ни одной причины Модесту приехать в деревню, да и какое ему до этого дело? Ему неприятно видеть этого прохвоста в одной гостиной с собой! Как он смел отпускать бесстыдные и скабрезные намеки на предстоящую помолвку? Этот человек вызывал у Онегина неприязнь, досаду и жуткую злость.

– Ты раздраженный и рассеянный. – Ленский поудобнее устроился на низком диванчике, и с явным удовольствием вдохнул аромат свежесваренного кофе. – Я еще вчера понял, что тебя этот Модест выводит из себя. Никогда еще не слышал, чтобы ты столь презрительно обращался с человеком.

Владимир, как всегда, был в прекрасном настроении, бодр, улыбчив и непосредственен.

Евгений же, словно ветер меж деревьев, метался по собственной гостиной, задевая широкими полами халата ножки стульев и вазы с цветами, свозя ворс недавно постеленного ковра. Он распорядился достать из кладовых, проветрить и расставить по дому множество найденных у дяди весьма приличных и даже роскошных предметов интерьера: штор, картин, ваз и ковров, да ту же оттоманку в турецком стиле, которая так полюбилась Ленскому. Получилось если не изысканно, то весьма симпатично и даже модно. Только вот сейчас все это его не радовало.

– Меньше всего я ожидал увидеть здесь его, этого Модеста, – проворчал Евгений. – Явился непонятно зачем. Называет меня своим другом! Какой он мне друг? Мы вовсе не якшались, если не считать одного неприятного инцидента. – Онегин вздохнул и помотал головой – Прости, я забыл о прогулке. Плохо спал. Поздно встал.

– Мелочи. И погода сегодня пасмурная, того гляди, дождь польет, – легко отмахнулся Владимир. – Я как тебя у нашего валуна не встретил, сразу догадался, что ты остался дома. – Он довольно улыбнулся. – К тому же я не прочь подкрепиться. Из дома уехал рано, без завтрака, так что предпочтительнее поесть, а не скакать на голодный желудок по полям. Твоя кухарка печет великолепные булочки со взбитыми сливками. Я не могу от них отказаться.

Вскоре Евгений уже улыбался, наблюдая за тем, как Ленский уплетает одну булочку за другой, щедро сдабривая их взбитыми сливками и сахарной пудрой.

– Строго говоря, это должны быть маленькие булочки из заварного теста со сливочным кремом внутри, профитроли называются. Но Глафира не видит принципиальной разницы в размерах, и в тесте тоже, так что в ее понимании это они и есть. Зачем портить, как она выражается, хорошую булочку, делая из нее комочки?

– Они восхитительны! – хихикнул Ленский. – Моя мать говорила, главное сдоба, она либо хороша, либо нет, а кремом облить – невелика забота.

Евгений уже успокоился, взял себя в руки, мысленно отметив, что друг на него весьма благотворно влияет.

– Хорошо, что ты приехал ко мне. Я рад. Ты унял мое раздражение и развеял тоску.

Он тоже уселся за стол и первым делом, выпив кофе без сахара, черного и крепкого, принялся за добротную порцию яичницы. Сосредоточенно жуя, он замер на мгновение, когда с удовлетворением отметил, что мысли снова вернулись в привычное русло, а потом изрек:

– Наконец-то мне готовят нормальные завтраки и не тайком.

Но Ленский не пожелал оставить раздражающую хозяина дома тему и поинтересовался:

– Что это за Модест? Откуда он взялся? Ты знаешь его по Петербургу? Он об этом упомянул раз пять.

Владимир задавал вопросы легко, как бы между делом, желая поддержать беседу, но Евгений с улыбкой обратил внимание, что друга разбирает любопытство. Все-таки деревня не слишком щедра на события, любые мелочи кажутся важными. В общем, он и не видел смысла что-то скрывать.

– Да, мы знакомы по Петербургу. Имеем общих приятелей. Знаешь, Петербург не такой уж и большой, если присмотреться. Все так или иначе имеют общих знакомых, – начал Евгений. – Мы разных кругов и разных интересов. Модест – игрок. Насколько я помню, не очень везучий и даже имеет ощутимые долги. Но по сути, нас ничего не связывает.

– А женщины? Вчера он был весьма любезен, кажется, со всеми дамами у Лариных. Даже почтенная Анфиса Харликова удостоилась его внимания. То-то она пребывала в удивлении. – Ленский смешно вытаращил глаза.

Онегин засмеялся.

– Это, кстати, очень странно. Я не припомню, чтобы Модест слыл дамским угодником, – пожал плечами он и медленно покивал головой, размышляя. – Вроде как ничего, кроме карточного стола, его не занимает. Никаких других интересов. Тем страннее, что он оказался другом Петушкова. Тот ярый противник такого вида развлечения как…

– Как неэкономного и расточительного, – со смехом поддакнул Владимир.

Друзья расхохотались во весь голос.

– Не знаю, воля случая это или все-таки чей-то злой умысел, но нас с Модестом столкнула жуткая глупость и недоразумение…

И Евгений поведал всю историю спора с самого начала, с ложи графа Полудина.

Рассказывал он спокойно и без интонаций, правдиво и без утайки подробностей. Не жалел себя, не рисовал себя пострадавшим или обманутым. В который раз вспоминая этот случай с кем-то или сам с собой, он, кроме глупости, ничего в произошедшем не находил.

– А вы в Петербурге не скучаете! – глаза Ленского приобрели размеры хорошего яблока, не меньше. – И ты теперь вынужден жениться на Лизавете Строгановой?

На первый взгляд, сложившаяся ситуация действительно потрясала воображение: спор на юную барышню, угроза жуткого скандала. Впрочем, Онегину везло. Ничего не всплыло, сплетни не разошлись по столице, не вызвали пересудов и дальше тех, кто и так был свидетелем спора, не пошли. Не женитьба волновала Онегина сильнее всего. Он искренне рассчитывал, что помолвка сама отменится под каким-то предлогом, тем более глупец Модест похвастал, что в семье Бакуниных скандал и отец надоумил сына поухаживать за Лизой. Может, все еще сложится, как хотел Онегин. К тому же оказаться брошенным женихом Евгения вообще не смущало. Лишь бы жениться не пришлось. Но этого он не стал говорить Ленскому.

– Не знаю. Скорее всего, да, женюсь, – честно признался Евгений. – Если я отменю помолвку, этот спор снова вылезет наружу, а граф Строганов не тот человек, с которым стоит ссориться. – Он беззаботно улыбнулся. – Сначала следует вернуться в Петербург, а дальше разберемся. В конце концов, все когда-нибудь женятся. Так, пожалуй, Лизавета Строганова получше других будет. – Евгений снова раздраженно дернул плечами. – Но вот отчего этого Модеста принесло сюда именно сейчас? Совпадение? Что-то их многовато стало. Думаю, у него есть причина.

– Может, это чей-то злой умысел? – предположил Ленский. – И то, что он спор затеял, и то, что теперь приехал проведать, как у тебя дела?

Евгений пожал плечами.

– Кому это нужно? Ума не приложу. И, если честно, не желаю об этом думать. Мне вообще кажется, что он занял слишком большую часть моих мыслей, слишком регулярно всплывает в разговоре. Много времени ему уделяем и много чести. Это мне не нравится даже больше, чем совпадения.

Владимир смотрел на друга одновременно с удивлением и восхищением. Ему самому явно недоставало хладнокровия и рассудительности Онегина. История, которая его никак не касалась, взволновала, переполошила все сознание. Он и представить не мог, какие эмоции испытывает Онегин. Хотя друг выглядел, как всегда, безразличным и насмешливым, будто его самого не волновали ни помолвка, ни предстоящая свадьба, ни скандал, который мог разразиться в Петербурге.

– О! У меня есть отличная идея! – вдруг вспомнил Ленский. – Поехали завтра в балаган. Он уже неделю стоит в деревне Харликовых, она по местным меркам самая большая в округе и с площадью. Здесь недалеко. Вот и развлечемся!

– Нет-нет! – рассмеялся Онегин. – Скоморохи и петрушки? Помилуй, Владимир. Я каждый год заболеваю простудой, как по расписанию, лишь бы пропустить масленичные гулянья, а ты хочешь, чтобы я добровольно отправился смотреть цирк?

– Ну, поехали же! – принялся уговаривать Ленский, уже настроенный на поездку. – Кроме представления и скоморохов, приехали самые разные лавочники, итальянские торговцы и даже индийские! Посмотрим диковинки! Может быть, тебе что-то понравится.

Евгений закатил глаза.

– Даже не уговаривай!

– Кто ездил, все остались довольны, – заверил Ленский. – К тому же там есть лавка с книгами и писчими принадлежностями. В нашей деревне не так просто раздобыть перья и хорошую бумагу. Я не могу такого пропустить. А ты наверняка перечитал все здешние фолианты, тебе точно хочется чего-то новенького.

– Нет! – решительно отказался Евгений.

Однако уже на следующее утро ни свет ни заря тащился с Ленским в деревню Харликовых. Его недовольный вид и ворчание должны были стать укором Владимиру, но, получив свое, а кроме того пребывая в уверенности, что поездка и балаган развлекут друга, тот не утратил хорошего расположения духа.

– Сегодня будет отличный день! – радовался Ленский.

– С чего бы? – Онегин состроил недовольную физиономию. – Дождь моросил всю ночь, небо серое, на солнце и намека нет.

Ленский буквально сиял, радуясь поездке. Ему самому впору было заменять солнце. Но сегодня даже счастливый вид друга Онегина не радовал.

Они привязали лошадей у трактира и вошли через ворота без забора, обозначавшие вход на ярмарку. Тоже неимоверная глупость, проходить под перекладиной на двух столбах, когда можно спокойно сделать это рядом!

Все оказалось еще хуже, чем Онегин мог себе представить. Толпа собравшихся людей раздражала суетливостью и гамом. Откуда только взялись? Со всех окрестных деревень, что ли, съехались?

То и дело со всех сторон доносилось:

– Митька, здоров! Давно не виделись!

– Барин, купи шальку для барышни!

– Семен! Семен! Сюда иди! Погляди чего!

Евгению чудилось, будто за него все цепляются, толкают, норовят наступить на ногу. С одной стороны несло кислым пивом, с другой – какими-то душными забористыми духами, с третьей – до тошноты дурманили пряности, что-то жирное и черное палили на костре, из-за чего дым столбом стоял до неба.

Ленский, словно ребенок, попавший на кондитерскую фабрику, метался между лавками, то и дело демонстрируя другу «интересную штучку», которую обнаруживал у понаехавших торгашей. То какие-то колокольчики, то примитивную фигурку слона. Они невольно приближались к сцене, где разыгрывалось главное действо, ради которого сюда съезжался люд.

Мужик в красном колпаке и девица в рыжем парике так горланили, что перекрикивали толпу. Людей вокруг стало еще больше, и Евгений уже не контролировал свое перемещение, его теснили дальше. Ор становился еще громче. Онегину сделалось дурно при одной мысли, что он сейчас попадет в самую гущу толпы у сцены.

– Пожалуй, с меня хватит! – Евгений глубоко вздохнул и, работая локтями, ринулся прочь.

– О, господин Онегин, не ожидал встретить вас здесь, – прозвучал совсем рядом любезный голос Петушкова.

– Я и сам удивлен, что я здесь, – буркнул Евгений.

Если мгновение назад он был убежден, что хуже этого балагана с ним ничего случиться не может, то мысль в придачу к Петушкову повстречать сейчас Модеста повергла его в ад.

– Вы один здесь? Без вашего гостя? – сразу уточнил Онегин, решив не тянуть с неизбежным.

– Да, в одиночестве. Андрей, кажется, предпочел компанию Петра, и, на мой взгляд, то сложилось к лучшему.

– Это вам действительно повезло, – неразборчиво пробормотал Евгений. – Хорошо, что Зарецкий его отвлекает. Только денег в долг не давайте.

– Денег в долг? – захлопал глазами Петушков, а Онегин мысленно отметил, как все-таки деревенские наивны, даже самые предприимчивые.

– Как вам балаган? – переменил он тему, оставив Петушкову самому додумывать смысл сказанной фразы.

– Я собирался одним глазком взглянуть на сей балаган и, собственно, не нашел ничего любопытного. – Иван Иванович принялся долго и скучно разглагольствовать о своих делах, а в конце все-таки вынес вердикт: – Сущее безделье. Не зря церковь наша святая осуждает сие действо. Слышали, как говорят? Скоморошья потеха – сатане на утеху.

Онегин, который прекрасно обходился и без этих сведений, хмыкнул. А после махнул Ленскому, который искал его взглядом от подиума факира, приготовившегося плеваться огнем. Жутко воняло керосином. Онегин приложил носовой платочек к носу и кивнул Петушкову. Скорее всего, его сочтут грубым и неучтивым, но это не имело никакого значения. Евгений быстрым, насколько возможно, шагом отправился прочь. Ему в спину что-то там бормотал Петушков – и, кажется, окрикнул Ленский.

– Хорошего понемногу, – буркнул Онегин, покидая ярмарку.

Люди почти рассеялись, и Евгений уже мог дышать полной грудью и убрать от носа платок. Он почти достиг тех нелепых ворот, свобода уже виднелась на горизонте, как совершенно неожиданно подъехали телега и разбитая кибитка, загруженные молодыми парнями и девками. И как их столько поместилось на эти две на ладан дышащие повозки? Ребята буквально гроздьями свешивались по краям – и уже пребывали в угарно удалом настроении: горланили песни, шутки, громко ржали и толкали друг друга. По всей вероятности, крестьянская компания расступится перед хорошо одетым и явно знатным барином, но Евгению совершенно не хотелось идти через развеселую толпу.

Он раздраженно скривил губы, проклиная Ленского за то, что тот затащил его в этот кошмар, и повернул вправо. Проследовал узкими рядами между повозками, потом мимо каких-то построек – и добрался до домов. Теперь выход с этой дурной площади ему загораживали какие-то сараи, пришлось обходить их.

Он уже почти достиг дороги, когда до него донесся крик. Евгений нахмурился, прикидывая, что это может быть. Он явно слышал звуки борьбы и хриплые возгласы. Что это? Кто-то дерется? Совсем рядом с толпой народа? Скорее, стоило ожидать драки прямо в балагане. А всхлипы и крик были явно женские. Евгений не успел опомниться, возня стала громче и перед ним предстала неприятная картина. От неожиданности он оторопело замер на месте.

Три грязных бородатых мужика, замызганных и облезлых, в драных и перепачканных простых рубахах и лаптях, окружили юную барышню. Бродяги и нищие, каких всегда полно рядом с балаганом, шипели и причмокивали.

– Ну не убудет, поди, с тебя!

– Да не ерепенься, тебе понравится! Сейчас всем хорошо станет!

Один уже схватил девушку и завел ее руки назад. Другой шарил по телу лапищами, раздирая на ней накидку и платье.

– Дотрепыхалась, птичка! – Третий потирал руки и медленно, предвкушая удовольствие, двигался к дружкам и одновременно развязывал портки.

Евгений вздохнул. Ввязываться в инцидент не хотелось. Какие-то забулдыги схватили такую же, не самую приличную девицу. Какое ему дело? Он что, герой или спаситель? Он испачкает, а то и порвет одежду, уделает в грязи обувь. Его и так изрядно потрепали в толпе. Зачем ему это? Пусть развлекаются как хотят.

Евгений уже развернулся на каблуках, собираясь уйти, пока его не заметили.

Девица дергалась, не сдаваясь, а бандиты держали крепко. Ее платье сильно перепачкалось в грязи, видимо, до этого она упала, а растрепавшиеся волосы пеленой свисали вперед. Когда Евгений бросил на компанию последний взгляд, девица вскинула голову, пряди откинулись назад и открыли лицо.

«Татьяна Ларина! – Онегин остолбенел. Изумление вытеснило все остальные мысли. – Не может быть! Она-то тут откуда?»

Немного оправившись от удивления, он рванул к бродягам. Первый удар хлыста пришелся ровно по роже уже спустившего штаны урода, который обернулся на шум. Тот неловко дернулся и повалился в сторону. Поскольку на размах хлыста не оставалось места, а Татьяна стояла слишком близко, второму досталось рукояткой с металлическим наконечником. Он схватился за разбитые в кровь лоб и глаз и согнулся пополам, получив от Евгения ногой в живот. Оставшийся злодей выпустил добычу и пятился назад, что-то шамкая губами. Ему дважды крест-накрест попало хлыстом, потому что Татьяну Онегин уже успел притянуть к себе. Кровь брызнула в разные стороны, заливая лицо и рубашку бандита, кнут впечатляюще рассек кожу.

Едва столкнувшись с отпором, бродяги и не помыслили нападать – наоборот, поползли прочь. Все закончилось в несколько мгновений.

Евгений держал спасенную девицу за талию, прижимая к себе, а она безжизненно повисла на его руке. Татьяна медленно подняла на него затуманенный взор и тут же потеряла сознание, а Евгений так и не понял, узнала она его или нет.

В последнее мгновение жизни Татьяна очутилась в объятиях возлюбленного. Пусть ей это только привиделось, пусть это лишь грезы, но она умрет счастливой. Татьяна блаженно улыбнулась.

Сегодня с ней случился жуткий, отвратительный кошмар. Грязные лапищи грубо хватали ее, зажимали рот и шарили по телу. Над ней скалились беззубые улыбки. Ее тошнило от отвратительной вони из их ртов, пота и перегара. Она рвалась, сопротивлялась, хотела кричать, но во рту пересохло, а язык стал ватным. Она почувствовала удар в висок, и в глазах потемнело, а все звуки затихли. Чудилось, будто по ужасным мордам расползлись кровавые полосы и на Татьяну полилась чья-то кровь. Наверное, ее. Ее рвали на части, но она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала.

А потом ей стало очень хорошо и радостно. Евгений смотрел на нее своими сияющими синими глазами. Стоило умереть, чтобы навсегда остаться в его объятиях. Ведь если Татьяна увидела его в последний момент своей жизни, значит, будет видеть его на том свете всегда?

Вот только он хмурился. Зачем? Неужели сердится? Чем-то недоволен? Это немного грустно, ведь Татьяна так любила его белоснежную насмешливую улыбку. Впрочем, ей все равно сейчас было так хорошо, сладко и восхитительно! Евгений даже пах по-настоящему. Она четко улавливала волшебный запах фиалок и горьковатый аромат одеколона.

– Татьяна! Таня!

Ну уж нет. Она не собирается никуда улетать из своего сна. Если уж умерла, то останется здесь. Не заманишь ее никакими небесами и раем. Ее рай тут, в объятиях возлюбленного.

Она почувствовала боль на щеке. Не сильную, но ощутимую. Потом еще раз.

– Давай же, открывай глаза!

В сознание проникли какие-то звуки. Похоже, где-то играла музыка. Как хорошо, что его лицо не исчезло!

– Евгений! – прошептала она. – Вы со мной?

– Да уж куда деваться? – недовольно проворчал он. – Если вы не перестанете попадать в переделки, мне придется ходить за вами охраной.

Татьяна захлопала глазами, ничего не понимая.

– Как вы только не убились до того, как я приехал в деревню? – продолжил выговаривать ее любимый, явно пребывая в плохом настроении.

Он жестко тряхнул Татьяну за плечи, и она наконец-то полностью пришла в себя.

– Я… вы? Что случилось?

Медленно оглядывая подворотню, Татьяна ощущала запах помоев и плесени. Как выяснилось, она полулежала на тюке каких-то тряпок вперемешку с соломой, а над ней с суровым недовольным видом склонялся Евгений.

– Вообще-то, это мне впору спрашивать. Какого лешего вы делаете на задворках чужой деревни в обществе нищих и бродяг? – довольно резко и даже с неприязнью прошипел он на Татьяну.

– Почему нищих и бродяг? – спросила она – и только после вспомнила, что случилось.

– Вот уж не знаю, почему вам приглянулась их компания. Но именно из их лап вас пришлось вытаскивать.

– О боже! – Сердце замерло и внутри все похолодело. – Чего же они хотели?

– Да уж известно чего! – Евгению не понравилось приключение, а потому он и не думал вести себя любезнее. – Явно не ваш кошелек с мелочью.

Вздрогнув, Татьяна схватилась за талию. Когда же обнаружила, в каком состоянии ее платье, быстро прижала руки к груди, поскольку пуговицы отлетели, а из разодранного выреза виднелась нижняя рубашка и лиф под ней. Увидев перепачканную кровью ткань, она провела по лицу, и на пальцах тоже осталась кровь. Один рукав был разорван, второй и вовсе отсутствовал.

В отличие от ее наряда, одежда Онегина оставалась чистой, безупречно отглаженной, и даже булавка в шелковом галстуке сидела ровно. Ни капли крови или грязи. Словно они к нему не прилипали, как ни старались. Длинная прядь спадала на высокий лоб – так ровно и аккуратно, словно он только что причесался. Евгений выглядел так, точно не бился с бандитами, а только что отошел от гардеробного зеркала. А Татьяна опять предстала перед ним замарашкой, теперь еще оборванной и побитой. К тому же она чувствовала вкус крови во рту, разбитая губа болела, висок саднило, щипали царапины на пальцах рук.

– Мы с Ольгой приехали. И с Настасьей, вдовой папиного друга. Она нас и отпросила у маменьки посмотреть на балаган, – принялась объяснять Татьяна, но получалось нескладно, слова как будто не шли с языка. – Я на минутку заглянула к Прасковье, тетке нашей Филипьевны, гостинчик от няни передала. Она здесь недалеко живет. А когда уже возвращалась, наверное, заблудилась… или что-то перестроили. Раньше здесь по-другому было.

Татьяна огляделась вокруг и закусила губу. Ну она никак не могла здесь оказаться! Ну как такое случилось?

Евгений смотрел изумленно и с издевкой.

Татьяна тихо заскулила, осознав, что очередная встреча с юношей, которого она любит, на которого хочет произвести хорошее впечатление, проходит в какой-то грязи, в жутких, ненормальных условиях. Она должна представать перед возлюбленным красивой, ухоженной, утонченной, а вечно получается какой-то оборванкой, обляпанной грязью, в неловкой, отвратительной ситуации. Неуклюжей, перепуганной и на грани обморока. Хотя нет, на сей раз и в обмороке.

– Вас маменька не учила, что приличные барышни не шастают по подворотням в одиночестве?

По всей видимости, к Евгению возвращалось обычное насмешливое настроение. Только вот смысл сказанных им слов поверг Татьяну в ужас.

Она нарушила все правила приличий для молодой девушки. Еще бы ему не подумать, что она бесстыжая и непристойная девица. Она себя опозорила! Самое ужасное, что может произойти с девушкой, почти случилось у него на глазах. Татьяна вскочила, в панике осознав, что ее поведение недопустимо и непростительно. Что же она натворила? Как такое случилось? Как она будет с этим жить? Он теперь и не взглянет на нее. Кому захочется с такой, как она, общаться?

Слезы подкатили к горлу. Сердце билось, словно церковный колокол. Татьяна задыхалась от ужаса. Она уже видела побледневшую от стыда мать, укоризненно смотрящую Ольгу. Уже сейчас Татьяна пылала в огне позора.

Ей надо немедленно вернуться к экипажу! Ольга и Настасья не уедут без нее. Наверное, ее уже ищут. А она в таком жутком виде. Что она скажет? Как все объяснит?

Татьяна прошагала вправо, затем влево, потом вернулась. Встретилась взглядом с Онегиным. Тот наблюдал за ней с любопытством, вскинув брови и скривив рот в насмешливой улыбке.

– Не понимаю, отчего вы заметались, словно птичка в клетке. Хотя это значит, что вы точно пришли в себя, – хмыкнул он, вставая и легко отряхивая несколько соломинок с панталон, буквально сиявших белизной в тени, которую создавали стены построек.

Татьяна поискала глазами свою накидку, желая хоть как-то укрыть полуголую грудь. Ее нижнее белье было выставлено напоказ, и Евгений пялился на нее без зазрения совести. А чего уж стесняться? Она почти падшая женщина. На нее теперь только так и можно смотреть – с презрением и неприязнью. Должно быть, она ему противна. Из-за нее он попал в гадкую ситуацию. Татьяна отмела мысль, что бандиты могли накинуться и на него, он мог пострадать, быть ранен или убит. Нет, об этом она не будет сейчас думать, иначе снова упадет в обморок. Тогда Евгений уж точно ее возненавидит.

Татьяна вздохнула, стараясь сдержать рыдания, и ткань на груди с треском разошлась окончательно. Она схватила остатки в порыве стянуть их, но это оказалось абсолютно бесполезно. Это стало последней каплей, и она расплакалась.

– Татьяна, ну что вы, – тихо и устало протянул Онегин, притягивая ее к себе и кладя ее голову себе на грудь.

Она зашлась рыданиями.

– Все это неважно. Всего лишь мелочи и глупые предрассудки, – принялся уговаривать он, поглаживая Татьяну по затылку и по спине. Его голос звучал уверенно, нежно и успокаивающе. – Вы остались живы. Вам не причинили никакого вреда. Мне страшно представить, что случилось бы, если бы я не свернул в эту подворотню, если бы не услышал вашего писка. Кстати, почему вы не кричали? Почему громко не звали на помощь?

– В горле пересохло. Я думала, им деньги нужны. Кошелек отдала сразу. А потом догадалась, что они удумали, и не смогла уже ничего крикнуть, – пролепетала Татьяна. – Да и кому кричать?

– Все-таки непонятно вы рассуждаете, – покачал головой Евгений.

Татьяна подняла голову. Слезы и грязь с ее рук размазались по его галстуку и жилету. От Онегина отскакивали пылинки, грязь не смела порочить его безупречную внешность. Даже в борьбе с бродягами его волосы остались лежать теми же ровными прядями, которые он уложил с утра. Но стоило Евгению столкнуться с Татьяной, она приводила его одежду в негодность. Заляпывала грязью, а сегодня еще и кровью, мяла, сжимаясь в его объятиях, заливала все слезами.

Она уткнулась носом в грудь Евгения и тихонько вложила ладонь в его руку. Татьяна ожидала, что сейчас Евгений оттолкнет ее и больше они никогда не увидятся. Ни один нормальный человек не захочет встречаться с девушкой, которая вечно притягивает неприятности. Однако Евгений не отталкивал. Продолжая утешать, рукой собрал мешающие пряди и откинул Татьяне за спину. Осторожно погладил ее по щеке, стер оставшуюся слезинку. А потом запустил руку в ее волосы, притянул к себе и поцеловал.

Сердце перестало биться, мир вокруг рассеялся, Татьяна закрыла глаза и полетела с обрыва. Теплый воздух держал ее, ласкал, не давал упасть и дарил блаженство. По телу растекалось тепло, что-то небывалое творилось с ней. Она не сразу осознала, когда Евгений отстранился. Но стоило открыть глаза, и его синий взгляд заполонил весь ее мир.

– Ну вот! Кажется, вы окончательно пришли в себя, – спокойно произнес он. – Перестаньте переживать. У вас нет и малейшего повода плакать. Все обошлось. Вы переоденетесь, отдохнете, выпьете горячего чая, и это происшествие станет казаться выдумкой, кошмарным сном. А потом и вовсе забудется. Не думайте, не вспоминайте, не перебирайте в памяти деталей, и мозг очень скоро вытолкнет неприятный инцидент из вашего сознания. Я всегда так делаю. Стоит только сосредоточиться на чем-то другом, сделать усилие и прогнать дурные мысли, как неприятность тускнеет и рассеивается вовсе.

Татьяна медленно кивнула.

«Вот уж нет, – подумала она. – Этого я не забуду. Ни за что».

Ведь кроме ужасного нападения, кроме тех страшных грубых бродяг, было еще чудесное спасение и вот сейчас – поцелуй. Евгений обнимал ее, Татьяна уютно нежилась в его объятиях, впитывала его запах, шепот и слова утешения. Ей хотелось пошевелиться, поерзать и прижаться еще ближе, но она боялась, что Евгений отодвинется и волшебство исчезнет. Татьяна не дышала, замерла, мечтая как можно дольше побыть рядом с ним. Однако Евгений все же отстранился, и Татьяне почудилось, будто ее душа отделилась от тела и осталась возле него.

– Я испортила вашу одежду, – пробормотала она.

– И я ничуть не переживаю по этому поводу. Одежда чистится, чинится, покупается новая, а вот жизнь и честь бесценны. Главное, что вы остались живы. – Евгений вновь насмешливо улыбнулся.

Как Татьяна любила эту улыбку! От нее все вокруг делалось простым и неважным – и только они здесь и сейчас имели значение. Своей беззаботной улыбкой Евгений словно бы потешался над самой жизнью. Она подкидывала неприятности и задавала сложные задачки, а Онегин лишь смеялся: «Глупости! Ерунда!»

– Оставьте в покое свое платье. Его не стянуть руками. – Евгений снял с себя сюртук и накинул ей на плечи. – Вашу накидку они прихватили с собой, или следует искать ее где-то в грязи. Поверьте, мой костюм вам идет ничуть не меньше. В столице давно существует мода, согласно которой дамы надевают некоторые предметы мужского туалета. – Он застегнул на Татьяне пуговицы. – Все? Так вы чувствуете себя лучше? На ваш взгляд, вы достаточно прикрыты?

Она лишь кивнула.

– Тогда пойдемте искать ваших и Ленского.

Евгений взял ее за руку и повел на оживленную улицу, а Татьяна с грустью обернулась на темень проулка. Она совершенно не запомнила тех ужасных мужиков, не помнила страха и ужаса, которые испытала в их руках. Перед ее мысленным взором в этом проулке стояла пара людей, сплетенных в объятиях, словно в коконе из собственных чувств, и укрытая от всего мира. Пожалуй, в этой подворотне ей было хорошо, как нигде. Рядом с ее Евгением. Ведь Татьяна могла называть его так? Евгений ведь принадлежал ей, потому что Татьяна его любила. Она любила, а все остальное не имело значения. Сейчас Евгений был с ней. В эти самые мгновения.

Татьяна прикрыла глаза и сосредоточилась на своей руке, которую он держал, увлекая за собой между каких-то телег, мимо людей. Внутри растекалось тепло, волной поднимаясь к ее сердцу, оно грело ее и заставляло блаженно улыбаться. Татьяна хотела раствориться в его прикосновении, в близости их тел. Вот так идти ей тоже нравилось. Евгений бы держал ее за руку, а она бы шла за ним и шла.

Однако вскоре ее счастье и умиротворение сменились ахами, вздохами, криками и расспросами. К ней кинулась Ольга, за ней Ленский. Мамина подруга, вдова отцовского друга Анастасия Сергеевна, попыталась упасть в обморок. Даже ее кучер смотрел на Татьяну хмуро. Что-то скрыть не было никакой возможности. Татьяна чувствовала себя тряпичной куклой, которую теребят во все стороны, требуют ответа и объяснений, заставляют раз за разом пересказывать, как на нее напали и как появился Евгений.

– Чего они от тебя хотели? – пробормотала Ольга, судорожно стискивая ее руки.

– Видимо, ограбить, – пожала плечами Татьяна. Сейчас ее убогий потрепанный вид прикрывал сюртук Онегина, а дома в своей комнате она избавится от платья. Лучше пусть будет ограбление. – Все в порядке, Оля.

– У тебя кружится голова? Тебе плохо?

– Чего они от тебя хотели? – задала вопрос Анастасия.

– Ограбить, – в очередной раз повторила Татьяна, с ужасом представив, что все то же самое будет повторять дома для матери. Они сведут ее с ума расспросами.

Тяжело вздохнув, Оленька решила взять на себя обязанности главы семейства.

– Евгений, я хотела бы поблагодарить…

– Не хочу показаться невежливым, но я очень спешу. – Тон Онегина был самым почтительным и обаятельным, а с лица не сходила очаровательная улыбка. Нет, решительно, таким людям, как он, все прощают. – С Татьяной все в порядке, об остальном поговорим в следующий раз.

Не дожидаясь ни ответа Ольги, ни вопросов Ленского, он вскочил на коня и поскакал прочь. Татьяна с тоскою проводила его взглядом. Сердце упало вниз и перестало биться, лишь едва заметно трепыхалось. Вместо его ударов Татьяна слышала теперь стук копыт удаляющегося коня Онегина.

Евгений точно больше не захочет ее видеть. Татьяна доставила ему гору неприятностей, вовлекла в неловкое положение, заставила рисковать собой, подвергла опасности. Он уедет в Петербург, а она умрет от горя и тоски.

Татьяна сжала похолодевшие пальцы в кулаки, поскольку очень хотелось прижать ладони к лицу и заплакать. Сильно, громко, долго. Чтобы вместе со слезами из нее вылилась вся боль. Ну почему она не может быть милой, изящной и веселой, как остальные девушки? Почему так неуклюжа и нелепа? Татьяна закусила губу. Евгений скоро уедет, а он непременно уедет: что же ему делать в их глуши? Хотя он поцеловал ее. Он ее поцеловал. Может… Сердце защемило, даже в мыслях Татьяна боялась представить то, чего ей хотелось.

Она откроется Евгению. Расскажет, что любит. Любит сильно, безумно, до такой степени, что чувства льются из нее и обжигают кожу. До такой степени, что горит все внутри. Она же собиралась ему открыться? И письмо уже написала. Сегодня же его и отправит. Пусть она и не достойна ничего, кроме презрения и осуждения, но ее разорвет на части этой любовью. Татьяна не могла больше носить ее в себе. Она хотела поделиться с ним, и будь что будет.

«Еще причитаний этих клуш мне не хватало! Только чтобы не терпеть ничего подобного, следовало бросить девчонку на произвол судьбы, – ворчал про себя Онегин. – Эти ахи и вздохи, приправленные горючими слезами и обмороками, выводят из себя. Аж челюсть сводит. Эта Татьяна просто магнит для неприятностей. Нормальные девицы не отходят от мамкиных и нянькиных юбок, а эта вечно шастает где вздумается. Она заслуживает взбучки. Хорошей такой трепки! Вряд ли ее мать практикует наказание хворостиной, а между тем девчонке не помешало бы».

Евгений хмыкнул и помотал головой, желая избавиться от назойливых мыслей. О какой хворостине он говорит, если сам растаял от жалости, едва увидел несчастные, перепуганные глаза Татьяны. Хорошо еще, быстро опомнилась и не пришлось тащить ее на руках к родственникам. Она чуть не лишилась чести и, скорее всего, жизни, а беспокоилась о платье! Какая глупость!

Да уж, девушек не учат, как вести себя, если бандиты покушаются на их честь. В книжках подобные сцены описывают доблестно и красиво, а на деле случается грязно, похабно и мерзко. Еще и воняет. Потому что в приличных местах подобные инциденты крайне редки, а происходят в подворотнях, в закутках, на задворках, где обязательно отыщется какая-нибудь помойка. Евгению казалось, что запах гнилья и тухлятины до сих пор не выветрился с его одежды.

Между тем он с удивлением обнаружил, что жалеет Татьяну. Бедная деревенская дурочка решила, будто может везде гулять, как в своей деревне, и угодила в лапы уродов. Она небось и мужчин-то в своей жизни видела столько, что на пальцах рук пересчитать можно. Собственные крепостные и глаз на нее не поднимают, а тут такое. То-то не понимала, что творит и что происходит. Переживала за какое-то платье, когда едва не лишилась будущего. Вряд ли бродяги оставили бы ее живой после того, что собирались сделать. Все же вовремя он подоспел. Хотя, положа руку на сердце, предпочел бы ни с чем подобным не сталкиваться. Онегин ненавидел такие ситуации. К счастью, он нечасто в них угождал.

Перед мысленным взором всплыли безумные, восторженные и затуманенные чувствами глаза Татьяны. Чего доброго, девчонка в него влюбится. И так смотрела, как собака, которая выпрашивает ласки. О нет! Только не это! Евгений и поцеловал-то ее, чтобы она отвлеклась, очнулась, вернулась в действительность.

«Это все Ленский со своим балаганом. Бумаги и перьев ему в деревне не хватало!» – недовольно фыркнул про себя Онегин и закатил глаза.

Евгений злился. Вот как он умудрился в это все влезть? Зачем ему это нужно? Пора собираться и уезжать в Петербург.