Как выяснилось, добираться на перекладных – очень плохая идея. Бесконечное ожидание на каждой перемене. Постоянные препирательства с ямщиками и станционными смотрителями, которые выставляли непомерную плату, потому что у него не было подорожной[6]. Ах, как он жалел, что не потрудился в Петербурге подписать ее. Следовало все-таки найти знакомых, кто бы мог это сделать и заплатить за бумагу. В дороге он бы экономил не только время, но и, что важнее, деньги. Да и смотрели бы на него намного уважительнее, чем сейчас.

Ему постоянно доставались ужасные кибитки, грязные и разбитые, которые тащились по ухабам и грязи, как будто ямщик специально выбирал самые отвратительные дороги. Ему приходилось перекладывать собственный багаж из одной перекладной в другую. И хоть единственный кофр был невелик, но суета по этому поводу всякий раз напоминала о его ущербном положении в этом мире. В шестом или седьмом прогоне – он к тому времени сбился со счета – лошадей выдали таких, что, казалось, они вот-вот издохнут. В каком-то другом прогоне извозчик завел кибитку в грязь и опрокинул, изрядно помяв всех путешественников. Теперь у него болели ребра и грудь. В итоге к концу путешествия он сполна насладился скукой, руганью и унижением.

Андрей Модест удовлетворенно осмотрел двуколку, которой предстояло доставить его до самого поместья Петушкова. Совсем скоро он окажется в хоть каких-то удобствах. В цивилизации, которую только может предложить деревенская усадьба зажиточного помещика. Развлечений и хоть мало-мальски сносного досуга не предвиделось, но ванную, хороший ужин и мягкую постель он обрести рассчитывал.

Впрочем, и с развлечениями должно сложиться наилучшим образом, если в добытой им информации не содержалось никаких ошибок.

Иван Иванович Петушков был тем редким представителем его знакомых, у которого не имелось к Модесту никаких претензий. Их не связывали долги, увиливание от обязательств и обманутые обещания. Скорее всего, потому что знакомство они свели в те времена, когда Андрея еще не окутывал дурман азарта и Петушкова не постигла участь стать его кредитором.

Они состояли в редкой переписке. Иван Иванович поддерживал знакомство со столичным жителем ради престижа и возможности добавить себе важности. Модест не прекращал контакта, подозревая, что у помещика можно будет разжиться деньжатами. Хотя бы раз. Или вот как сейчас – переждать смутное время.

Андрею и в голову бы не пришло по собственному желанию ехать в такую глушь, но судьба свела воедино, в одно время и в одно место, сразу несколько интересов.

Во-первых, у него возникла необходимость покинуть Санкт-Петербург и пересидеть где-то карточный скандал, в который он оказался вовлечен. Его приятель Бегичев пользовался краплеными картами и в паре с ним выиграл немалую сумму. Мошенничество вскрылось, но Модест, разумеется, не собирался возвращать выигрыш и вообще хотел предоставить Бегичеву самому отбрыкиваться за содеянное. Для Андрея все могло сложиться удачно при условии, что он не станет мозолить участникам скандала глаза и сделает вид, будто знать ничего не знал.

Во-вторых, был Канст Петрович Брыль, делец, который так и сидел у Модеста над душой, и долг ему после выплаты за проигранное пари с Онегиным стал гигантским. Брыль, казалось, даже с удовольствием ссудил ему деньги на пари, тем самым сохранив честь хотя бы в глазах общества. Стоит ли уточнять, что чувствовал себя Модест прескверно. В долгах по самую шею, притом самому жуткому и пугающему дельцу, с которым и вовсе не следовало связываться. Андрею уже снились кошмары, в которых он проваливался в черную вонючую яму и летел, летел, так и не упав, только сердце обмирало и билось редко, словно по удару выдавая ему остатки жизни.

Брыль вот-вот должен был начать требовать возмещение долгов. Модест с ужасом ожидал этого, придумал сотню достойных речей и объяснений, как отложит выплаты, как выкроит еще время, хотя точно знал, что, когда дойдет до разговора, станет лебезить и трястись, словно мокрый щенок, и никакого уважительного отношения к себе не заслужит. Поэтому, когда Канст Петрович пообещал списать часть долга, если Андрей передаст небольшую посылку, как раз по пути в эту самую глушь, несказанно обрадовался. О том, что лежало в небольшом свертке, тщательно завернутом в оберточную бумагу, Модест старался не думать. На станции в Мшинском Андрея действительно встретили. Трое столь явной бандитской наружности, что он изрядно трухнул и еще два перегона готов был вскочить на козлы и погонять дряхлых лошаденок, чтобы те бежали резвее.

Едва его мысли обращались к Кансту Петровичу и долгу перед ним, у Модеста все холодело внутри. Ходили слухи, что дела свои Брыль вел весьма необычным способом, который способствовал исчезновению соперников и конкурентов. А к роли тех, кто будет устранять конкурентов, он принуждал своих должников. Модест боялся «небольших и необременительных» просьб от дельца как черт ладана. К тому же его долг по размеру тянул на весьма внушительное дело. Едва Андрей вспоминал об этом, у него начинали трястись руки, сердце замирало где-то под коленкой, а ноги делались ватными. Он тряс головой и стремительно переходил на мысли о чем-то другом.

Ну и самым примечательным, хоть и не имевшим сколько-нибудь деловой выгоды, оказалось то, что деревня, в которой проживал помещик Петушков, граничила с владениями дяди Онегина, а теперь, стало быть, самого Евгения. Вести об увеличении состояния франта в связи с получением наследства уже облетели Петербург.

В последнем своем письме Иван Иванович похвастал, что свел знакомство с досточтимым гостем из столицы. Естественно, чтобы придать себе веса и значимости, не подозревая, что подольет масла в огонь обид Андрея Модеста.

Проигранное пари до сих пор сидело занозой в его самолюбии и жутким долгом перед Брылем. Онегин ловко выпутался из скандала, сделав барышне Строгановой предложение. И если уж Андрею довелось остаться в проигрыше и расплатиться, то он желал увидеть Онегина пойманным в силки и окольцованным. Лизонька Строганова ожидала возлюбленного в Петербурге, и о помолвке с Онегиным то и дело заходила речь.

Так что предвкушение удовольствия от кислой мины франта, когда он напомнит о предстоящем браке и конце свободы, придавало Модесту немалой стойкости в сложном и весьма утомительном путешествии.

Настроение его улучшилось, только когда двуколка подкатила к крыльцу и навстречу вышел хозяин имения.

– Счастлив! Счастлив! – приговаривал Петушков и улыбался пусть и заискивающе, но искренне и добродушно.

Андрей вышел из повозки. Лакей стащил его не слишком объемный и шикарный кофр, но проявленные обходительность и внимание дали ему почувствовать себя важным и значимым, пролились словно бальзам на сердце.

Сколько-нибудь живописного вида с крыльца дома Петушкова не открывалось. Окна упирались в лес, вырубленный лишь под двор. Солнце уже закатилось за верхушки, пыльная, липкая, невыносимая жара, терзавшая Андрея всю дорогу, спала. На смену вот-вот ожидалась прохлада, но он уже чувствовал сырость и влажность, которыми потянуло от старых деревьев и, скорее всего, недалеких болот, поэтому догадался, что его ждет новое неудобство – удушливая мшистая промозглость.

Впрочем, пока его встречали радушно, как дорогого гостя. Крепко сбитая розовощекая девица по приказу хозяина подала знатный кувшин квасу, и Андрей не удержался, обсмотрел и облапил всю ее взглядом, прикидывая, насколько свободны взгляды в деревне и что сойдет с рук столичному гостю.

Иван Иванович болтал без умолку, сразу предложив умыться, привести себя в порядок в отведенных для гостя покоях и проследовать к раннему ужину, который ему приготовили, поскольку с нетерпением ждали.

За ужином Андрей в первый раз осознал, что он знать не знает этого Ивана Ивановича, да и у того весьма туманные представления о нем. Они свели знакомство давно, случайно и мельком, обстоятельств этого знакомства оба уже толком не помнили и теперь были вынуждены провести некоторое время перебирая знакомых. Так или иначе, а общих разыскали. Кажется, по отцу. Общих тем для разговора никак не подбиралось. Совместных интересов тоже не нашлось. Иван был старше Андрея, но в отцы не годился. Андрей не занимался бизнесом и делами экономики, не торговал, не сдавал в аренду помещений, не водил дружбы с банкирами, разве только встречался за картежным столом. Но скорее всего, с настолько мелкими и незначительными чинами, что им не возбранялось играть, и вряд ли они владели ценными и важными знаниями.

Знатными знакомствами Модест тоже похвастать не мог, врать опасался: вдруг Петушков попросит о какой-нибудь услуге? Оценить, насколько преувеличивает свою деловитость и осведомленность хозяин дома, не мог, и, если совсем откровенно, Андрею не было до этого никакого дела.

Гость быстро перешел на банальные светские сплетни, стараясь нащупать тему, наиболее интересную для Ивана Ивановича, а дальше уже старался перейти к той, которая занимала его самого, – житье Евгения Онегина.

– Дядюшка его досточтимый скончался совсем недавно. На пару неделек бы пораньше посетили нас – и на похороны бы успели, – посетовал Иван Иванович. – Все провели чинно-благородно. Достойный был помещик. Экономный, с деловой хваткой.

– Наверное, Евгений уже оформил все дела на себя и торопится покинуть ваши живописные места? – вставил Андрей. – Насколько припоминаю, он большой почитатель светского общества, завсегдатай модных салонов и театра. Вы по нему, должно быть, сразу приметили: одевается под стать лондонскому денди, общение ведет легко, манеры приятные.

Петушков довольно закивал, соглашаясь.

– Все так, все так.

– В Петербурге он оставил многие развлечения, надо думать, за столько времени здесь соскучился, – продолжил Модест.

– Возможно-возможно, деревня не может предложить обширных развлечений, но может статься, что наши живописные места и благоприятный для здоровья климат пришлись ему по душе. Поскольку, познакомившись с ним у Лариных, я давеча посещал их снова, мне не показалось, что Онегин спешит вернуться в столицу. Думаю, его отвлек молодой Ленский. Они, кажется, очень сдружились. Хотя почем знать, может, и сами Ларины. Обе – миловидные девицы на выданье. Ольга, младшая, просватана за того самого Владимира Ленского, а вот Татьяна…

– Евгений не стремится к брачным узам, – хмыкнул Андрей. – Красивых, богатых барышень знатных сословий в его распоряжении предостаточно и в столице. Вряд ли он польстится на барышню из глубинки. Когда надумает жениться, будет учитывать и престиж, и выгоду.

Андрей решил раньше времени не открывать тайну, пока известную ему одному. Хотя с трудом удержался, чтобы не похвастаться значимой деталью из жизни так почитаемого здесь Онегина. Он с удовольствием самолично напомнит об этом казусе самодовольному франту и с еще большим удовольствием полюбуется на его досаду и раздражение. Раз Евгений утаил сей факт от деревенских знакомых, значит, обнародование его скорой помолвки весьма покоробит героя. Модест и не сомневался, что пара местных девиц жаждет его внимания, а то уже мечтает и о замужестве со столичным гостем.

– В наше время все чаще имеет место любовь – тот странный порыв чувств, который я бы уж, скорее, назвал болезнью, но его весьма постоянно и неразумно предпочитают расчету и выгоде.

Модест лишь рассеянно покивал головой, соглашаясь, однако беседу не поддержал. Что хотел он узнал – и теперь раздумывал о своем. А потому хозяину дома пришлось самому продолжить рассуждения, чтобы заполнить паузу, грозившую стать неудобной.

– Завтра Ларины как раз устраивают свои традиционные вечера. Уверен, они будут вам рады. Вы к тому времени как раз отдохнете, и я с удовольствием вас познакомлю с нашим скромным деревенским обществом. Евгений Онегин бывает у них регулярно, у вас будет возможность поприветствовать его и обновить знакомство. – Петушков сделал паузу, дожидаясь подтверждения, что гостю подходит его план, и только после этого предложил альтернативу. – Или можем в честь вас собрать ужин здесь. Наши тихие и скромные посиделки, разумеется, не обладают ни блеском столичных балов, ни изысканностью или образованностью общества, но тоже смогут вас развлечь.

Между тем Петушков очень обрадовался, что его гостю понравилось именно предложение посетить Лариных. Тем самым он убивал двух зайцев сразу. Во-первых, утверждался выше в своих глазах, а также в глазах своих знакомых, приведя в дом интересного гостя. А во‑вторых, не обременял себя излишней суетой по поводу устроения праздника в честь приезда знакомца у себя. Суета эта требовала не только времени и забот, но и изрядных дополнительных трат, а траты Петушков Иван Иванович очень не любил. К тому же находил все эти балы и встречи, посиделки за чаем и гуляния с непременным фуршетом совершенно бесполезным переводом денег.