Он сидел на стуле со связанными за спиной руками. Страшная глупость – возжелай он, его не остановили бы и кандалы, не то что веревка. Но он не двигался, хотя пальцы занемели, а лезущий в бойницу солнечный свет кусал глаза, напоминая об океане белого огня, едва не выжегшем его подчистую. Он ждал.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь натужно отворилась, пропуская в темницу прусского короля. Фридрих Вильгельм был один и выглядел почти миролюбиво, но по спине все равно прокатилась дрожь. Лошадь, которую слишком часто хлестали, трясется уже от одного вида кнута.

Король устроился на стуле напротив. Полоска света легла на его одутловатое лицо.

– Ну что, Катте? Слышал, приговоренные к смерти за несколько часов успевают переосмыслить целую жизнь. У тебя же было целых несколько дней. Преисполнился новых добродетелей? Раскаялся перед Богом и своим королем?

– Перед Богом мне раскаиваться не в чем. А перед королем – незачем, – голос чудом не задрожал. – Где принц Фридрих?

Он спрашивал это у каждого стражника, приносившего тюремные харчи, но ответа так и не добился.

– Да сдался же тебе твой принц! – король недовольно покачал головой. – А ведь когда-то ты был таким хорошим и верным гвардейцем… Кутил и пил, конечно, многовато, но кто не без греха? А тут заделался фанатиком, и было бы ради кого!

Он промолчал. Фридрих Вильгельм никогда не был и не будет тем, чем был его сын. Посвятив жизнь борьбе с демонами и людьми, он искорежил и свою душу, и свой царский огонь. Он не всегда был тем беспощадным тираном, которым стал в последние десять лет. Но, столько времени предаваясь войне и разрушению, король-солдат, которому когда-то он шел служить с благоговением, неизбежно разрушил себя. Осталась лишь оболочка, обуреваемая гневом на весь мир, низкими страстями и яростными вспышками огня, который горел слишком долго и слишком горячо. От мысли, что однажды такая судьба может постичь и принца, у него рвалось сердце.

«Может быть, короли не должны существовать. Но кто тогда защитит народ?»

– Чего вы хотите? – спросил он. – Если угодно меня казнить, так казните. Можете сопровождать меня до самого эшафота, если боитесь, что сбегу.

– Если бы я хотел просто тебя убить, то сделал бы это той ночью, – король нахмурился. – Скажи, Катте. Слышал ты когда-нибудь, чтобы один огонь сожрал другой?

Он вздрогнул. Старые легенды и домыслы, которые рассказывал учитель, нанятый для него в детстве отцом, всколыхнулись в памяти. Он столько лет гнал от себя эти мысли, и в то же время чувствовал, что некоторые догадки учителя были верны. Гершварц на службе у монарха самим своим существованием пробуждал в нем необъяснимый первобытный голод, утолить который не могло ничто. Ничто, кроме черного огня. Гершварцы и короли были неполны друг без друга, но и оказавшись рядом, не могли слиться воедино. Или просто не знали, как.

– Про гершварцев известно даже меньше, чем про демонов, – услышал он свой голос. – Я знаю не больше вашего.

– Я думал об этом так долго… – глаза короля затуманились безумием. – Зачем-то ведьм сжигали на кострах. Отчего-то даже в Древнем Риме правители сходили с ума к концу своего царствования. Во снах, где я делаю свое королевство великим, я сияю так, как не сиял никогда. И еще чаще мне снится, что я выпиваю по капле тебя. А ты – позволяешь мне.

Перекладина стула жестко впилась в спину.

– Вы хотите… – горло свело судорогой. – Вы хотите…

В улыбке короля не осталось ничего человеческого.

– Разумеется, хочу. Но, сдается мне, это процесс добровольный. Я пытался в ту ночь, но ты просто таял, как ледышка над костром. Душу Дьяволу продают по своей воле – может, и Дьявол должен продать свою душу сам?

«Да кто из нас еще Дьявол…»

Он сцепил зубы.

– Думаете, сможете меня заставить? Мне нет разницы, как умирать. Моя воля переживет тело.

– Гершварца можно пытать долго, – заметил король уже без улыбки.

– Гершварцы всю жизнь держат в узде демонов, подстрекающих выбрать легкий путь, – он оскалился: отчаянно, весело и зло. – Пытайте на здоровье.

Запрокинув голову, король расхохотался.

– Ну и дурак же ты, Катте! – выдохнул он, сотрясаясь грузным телом. – Думаешь, я тебя буду пытать?

На макушку будто опрокинули ведро ледяной воды.

– Вы не станете… – прошептал он неверяще. – Против вас обернется ваш собственный народ! Все соседние монархи обратятся против вас, если вы опуститесь до того, чтобы пытать собственного сына!

– Да, это все усложнит, – согласился король. – Поэтому для всех будет лучше, если ты согласишься сразу. Тогда я сохраню кронпринцу жизнь. Я даже оставлю его своим наследником, клянусь тебе в этом своим королевским огнем.

Он замер, дыша тяжело и рвано. Вот – выход. Его единственный шанс спасти принца. И разве не готов он был отдать за него жизнь?

Онемевшими губами он обвел:

– Как вы хотите это сделать?

Король хлопнул в ладоши.

– Честное слово, Ганс, я люблю тебя, когда ты такой сговорчивый! Сперва пройдет суд. Принца, разумеется, помилуют. Тебя – приговорят к смерти. Только это будет особая казнь. Я сожгу тебя в своем огне, прямо на эшафоте. А ты – прекратишь упрямиться и всю свою тьму бросишь мне навстречу.

– Но если не получится? Если я все сделаю, а вы не обретете того могущества, о котором мечтаете?

Король нахмурился.

– Я поклялся королевским огнем, Катте. Выполни свою часть уговора, и я выполню свою.

Выходит, не мгновенная смерть. Есть время все обдумать. Есть время подготовиться.

Король вышел, а он остался сидеть, опустив голову. По губам медленно расползалась улыбка.

Значит, шанс есть не только у принца Фридриха. Шанс будет и у него.

Алексей открыл глаза. Солнце уже садилось. Кто-то набросил ему на плечи шерстяной плед. Александр лежал как прежде, бледный, едва дышащий. Герман сидел на соседнем стуле и смотрел в окно.

Мысли текли медленно и заторможенно. Голова гудела. Алексей снова уронил ее на грудь.

Герман… фон Катте… «Шанс может быть и у него»…

– Но это невозможно, – пробормотал Алексей, хотя все начинало казаться даже слишком возможным. – Я бы почувствовал, если бы ты был Темным… Но он не умер, да? Ганс фон Катте?

– Ганс Герман фон Катте умер, – тихо ответил старик. – То, что осталось после него, это уже совсем другое дело.

Алексей чуть не вывихнул себе шею.

– Так это возможно! – выдохнул он, неверяще уставившись на Германа. – От этой силы можно отказаться!

Ну конечно, конечно, Алексей должен был узнать его! Ведь видел же это лицо в отражении, в самом первом своем видении! Да, молодое и полнокровное, обрамленное темными кудрями, но это было оно, пускай и высушенное теперь годами, потерями и бременем слишком большого знания.

– Да, способ есть, – кивнул Ганс Герман фон Катте. – Но я не думаю, что он тебе понравится.

– Ты должен был сказать раньше! – воскликнул Алексей и прикусил губу, испугавшись, что разбудит Александра. – Если бы я знал… Я бы… Я бы…

Но тут его придавила новая тяжелая мысль. Вторя ей, Герман уточнил:

– Ты бы оставил своего императора в одиночку расхлебывать все беды? Сомневаюсь. Ты и сейчас этого не сделаешь, хотя именно это я бы тебе и посоветовал. Но ты должен знать об этом способе, сейчас – больше, чем когда-либо. Я боюсь, скоро он может тебе пригодиться.

– Как…

Герман приложил палец к губам.

– Не слушай. Смотри.

И крепко сжал запястье Алексея.

Когда его выводили, из окна башни высунулся принц. Даже отсюда были видны его красные заплаканные глаза и дрожащие обескровленные губы.

– Ганс! – крикнул он. – Ганс, прости меня! Это я во всем виноват!

Из этого окна будет виден эшафот… Еще бы, разве мог Фридрих Вильгельм устоять перед соблазном заставить сына смотреть на казнь лучшего друга? Бедный принц… От мысли, что они видятся в последний раз, сжалось сердце. Но он вскинул голову и широко улыбнулся.

– Бросьте, ваше высочество! – крикнул он весело. – Мне радостно умереть за вас! Пожалуйста, будьте счастливы!

Облик рыдающего принца разрывал душу. Он поспешил сесть в карету. Та покатилась к площади.

Карета была тюремная, без окон. В сером полумраке он был один, вооруженный эскорт ехал снаружи.

Итак, времени мало. Он должен сделать все правильно, ориентируясь на зыбкую память, оставленную теми, кто был до него. Закрыв глаза, он собрал в кулак всю накопленную в последнюю ночь тьму. Позволил ей пропитать его насквозь, проникнуть так глубоко, как никогда прежде. Оплести черными сосудами кости, перевить жгутами мышцы, превратиться в оборотную сторону кожи и стать им – до самого конца. А потом резко выдохнул, выворачиваясь наизнанку. Он будто свежевал себя заживо – так болезненно, так неохотно отставала от него вторая сущность. Проще было вырвать себе ногти, искромсать кожу в кровавые лоскуты и по одной вытянуть жилы, чем терпеть эту муку. Но именно это он и сделал. Именно это он и должен был сделать.

На сиденье напротив очутился двойник – такой же темноглазый и темноволосый, такой же упрямый и живой. Но было что-то зловещее в изгибе его губ и черном пламени, горящем в зрачках. Он весь состоял из тьмы. Это был гершварц, в котором не осталось ничего человеческого.

Но это все еще была его тьма.

«Подними руку».

Двойник подчинился.

Это одурачит Фридриха Вильгельма. Двойник был пропитан демоническим огнем, раньше жившим внутри него. Может быть, план короля даже сработает, но отчего-то он был уверен: не выйдет. Чего-то не хватало, чтобы король получил желаемое, какого-то маленького кусочка. Но это уже неважно.

Он сдернул плащ, завернулся в него, как в покрывало, и забился под сиденье. Серьезной проверки такая маскировка не выдержит, но кому придет в голову шарить по полу, когда единственный заключенный сам шагнет навстречу?

Карета остановилась. Как раз вовремя.

Дверца распахнулась.

– На выход.

«Выходи».

Двойник поднялся с места и вышел навстречу стражникам. Затаив дыхание, он ждал, пока стихнут шаги. За пустой каретой следить не будут, да и зрелище предстояло такое, что все глаза будут прикованы к эшафоту.

Он услышал гомон. Услышал, как зачитывали приговор. Затем, выбравшись из-под сиденья, снова надел плащ и набросил на голову капюшон. На глаза упали волосы, и он не сдержал удивленного вздоха: белые, как снег.

Ну и хорошо – так точно не узнают.

По возбужденным возгласам он понял, что к народу вышел король. Пора.

Тихой тенью он выскользнул из кареты. Никто даже не обернулся – взоры были устремлены на помост, где перед королем стоял на коленях молодой темноволосый лейтенант.

Широким кругом обойдя стражников, он нырнул в самое безопасное место – в гущу толпы. Отсюда было неплохо видно эшафот: король воздел руку и положил ее двойнику на лоб.

«Отдай ему все».

Ослепительно засиял царский огонь. Двойник закричал – это был скрежет изничтожаемых демонов. Контуры фигуры пошли черными волнами.

«Отдайся ему целиком».

Тьма хлынула навстречу свету, но не сплелась с ним, а рассеялась, как утренний туман. Король зарычал от досады, но поделать ничего не мог. То, что секунду назад было красивым юношей, осыпалось пеплом у его сапог.

Так умер Ганс Герман фон Катте.

Когда толпа начала расходиться, он, слившись с ней, без труда затерялся в переплетении улиц. Также без труда раздобыл лошадь: денег не было, но он оставил расписку почерком Кита – с того уже не убудет. И, больше не скрывая своего лица, потому что был уверен, что его не узнают, выехал из города.

Дорога вела его меж тенистых рощ и зеленых холмов. В лицо бил влажный осенний ветер. Помня наказ своего учителя, он заговорил вслух:

– Я получил это знание от тех, кто был до меня, и оставляю тем, кто будет после. Мы храним этот секрет испокон веков, чтобы перед лицом неизбежных гонений у нашего рода оставался последний путь к отступлению. Я принял обет не открывать этот секрет никому, кроме других, подобных мне, и теперь налагаю его на тебя, кто бы ты ни был. Да будет так.

– Вот страшная тайна королевского огня, – проник в ухо жаркий шепот Германа. – Нам приходится бороться с желанием все разрушить, но они – мучимы жаждой всего и сразу. И когда разум устает бороться с этой жаждой, они начинают искать, чем еще ее утолить. Кто-то убивает своих детей, братьев, жен, потому что королевский огонь по природе своей каннибалистичен и так можно продлить его ровное безвредное горение еще на какой-то срок. Но это лишь временная мера. Могущество, к которому на самом деле толкает их огонь, обретается лишь сплетением света и тьмы. Не знаю, был ли в мире один король, которому это удалось. Может быть, это такая же несбыточная греза, как единый мир под властью одного монарха. Может быть, это обещанное второе пришествие. Или – предвещенный апокалипсис. Но я не верю, что из такого пятнающего душу акта может выйти хоть что-то хорошее. Я верю в таких королей, как Фридрих, которые до самого конца не уступили ядовитым нашептываниям великой власти. Я верю в таких гершварцев, как я, которые служат верно, но знают, когда вовремя уйти. Но в то, о чем мечтал Фридрих Вильгельм, и теперь, должно быть, мечтает Наполеон Бонапарт? Нет, в это я не верю.

– Разве это не значит, что Светлым и Темным лучше никогда не встречаться? – выдохнул Алексей тихо, боясь собственных слов.

– Может быть. Может, мы лишь ускоряем неизбежное, или же достаточно и одной встречи, чтобы пробудить эту жажду. Многие правители успешно противились своему голоду, независимо от того, были рядом с ними гершварцы или нет. А многие – поддавались ему по первому зову. Ты уже ничего не изменишь. Сегодня его величество израсходовал столько королевского огня, что уже никогда не оправится. Не знаю, что он будет делать дальше, но я не мог оставить тебя без этих знаний. А ты поступай как знаешь.

Герман отодвинулся и выпрямился.

Алексей покачал головой.

– Его величество никогда не станет таким. Ведь ты его знаешь, Герман, он всегда печется о благе простых людей, он любит свою семью, он…

Герман устало вздохнул.

– Куда больше меня волнует Бонапарт, – он снова посмотрел в окно. – Я не назвал бы его поразительным оратором, но он умеет очаровывать. Они еще час назад зашли во дворец, что-то горячо обсуждая. Происходит именно то, чего я боялся.

Алексей закусил губу. Все в нем требовало вскочить со стула и броситься во дворец. Но тут на постели зашевелился Александр, и вместо порога Алексей подлетел к его кровати.

Туманные голубые глаза раскрылись. Александр судорожно вздохнул, будто выныривая со дна озера.

– Адам…

Алексея скрутило злой болезненной судорогой. Сам виноват. В отличие от него, Чарторыйский не бросил Александра в кольце чудовищ.

Взгляд Александра прояснился. С неожиданной для раненого сноровкой он выпростал руку из-под одеяла и крепко сжал запястье Алексея.

– Он здесь? Он здесь, да?

– Кто? Князь Чар…

– Тот человек. Та тень…

Бредит? Неужели началась лихорадка?

Герман тоже подошел к кровати, с тревогой вглядываясь в искаженное лицо цесаревича.

– Вы про Бонапарта? Он сейчас в Зимнем дворце с его величеством. Вам-то он зачем сдался?

Александр сел так резко, что едва не столкнулся лбами с Алексеем. Его глаза сверкали.

– Мне нужно к отцу. Немедленно.

– Ваше высочество, – возразил Алексей, – я уверен, что лекарь запретил вам вставать. Ваша нога…

– Я приказываю! – перебил Александр так яростно, что у Алексея отнялся язык.

Он переглянулся с Германом. Тот пожал плечами.

– Как у вас тут говорят? «Хозяин – барин»?

Алексей подхватил Александра под руку. Его правая нога была туго стянута повязкой, но второй он ступал с исступленной решимостью. Алексей повел его вниз по лестнице.

Площадь успели расчистить от тел, но вытянутые морды пушек еще торчали средь груд щебня. На брусчатке бурой коркой застыла кровь. Разлом мрачно алел в воздухе, но Бонапарт сдержал слово – ни одного беса не выскочило из мерцающих глубин.

Прерывистое дыхание цесаревича щекотало Алексею подбородок. Он покосился на обесцвеченное лицо Александра.

– Вести вас прямо во дворец?

– Не надо, – глаза Александра превратились в ледяные щели. – Они идут.

Двери дворца распахнулись, и на каменное крыльцо выступили две величественные фигуры. Щеки императора горели лихорадочным румянцем – Алексей давно не видел его в таком возбуждении. Бонапарт был бесстрастнее, но и он выглядел довольным донельзя. Бок о бок, точно давние друзья, они направились к разлому. За ними последовала успевшая сбиться в кучу свита. Алексей изумленно выдохнул – среди них была мадам Шевалье.

Александр, державший руку у Алексея на плече, вдруг вцепился в него так, будто кожу хотел содрать.

– Ваше высочество, – прошипел Алексей.

Александр на него и не взглянул. Его глаза были прикованы к самопровозглашенному первому консулу.

Тревога вернулась, но радостное волнение, написанное на лице императора, помогало Алексею глушить мрачные мысли. До тех пор, пока странные, одновременно темные и светлые глаза не метнулись к Александру. На дне зрачков мелькнуло что-то звериное, грубое и неприкрытое. Александр напрягся всем телом. Алексей кожей почувствовал его ужас.

Император и первый консул остановились напротив них. Впервые с тех пор, как черная фигура шагнула из глубин разлома, Алексей увидел на тонких губах Бонапарта улыбку.

– Это ваши сыновья? – Бонапарт перевел взгляд с Александра на плетущегося позади Константина.

– Да, – подтвердил император. – Александр и Константин. А это граф Аракчеев, мой Темный.

– Ах да, – Бонапарт кивнул, едва скользнув по Алексею взглядом. Так кивают гостеприимному хозяину, который увлеченно хвастается своими гончими, до которых гостям нет дела. – Мы, кажется, встречались.

– Да, – процедил Алексей. – И в последний раз вы пытались меня задушить.

Бонапарт, казалось, уже позабывший о нем, снова повернул голову. На миг Алексей пожалел, что открыл рот.

– Это было не очень любезно с моей стороны, – признал Бонапарт с легкой усмешкой. – Но согласитесь, затруднительно отдать под трибунал шпиона, который прячется в твоей же голове.

– Оставим эти разговоры, – вмешался император. – Если бы мы не были способны забывать прошлое, то навсегда застряли бы в средневековье.

– Вы абсолютно правы, – согласился Бонапарт. И Алексей снова перестал для него существовать. – Его высочеству, кажется, нездоровится?

Пальцы Александра впились в плечо еще больнее, но вскинул голову он с неожиданной, сбивавшей с толку улыбкой.

– Прошу вас, не беспокойтесь обо мне, господин первый консул. Я уже перед вами в неоплатном долгу.

Поразительно, как быстро можно спрятать шипы за лепестками роз… Не знай Алексей всего, что знает, он без раздумий поверил бы в искренность этой улыбки. Может быть, ей поверил даже Бонапарт. Он тоже улыбнулся: в его улыбке было меньше меда и больше огня.

– Я буду вполне счастлив, если вы уплатите этот долг своим дружеским расположением.

Александр не дрогнул, хотя Алексей подозревал, что ему хотелось смыть с себя и этот взгляд, и эти слова.

– Я с удовольствием провел бы с вами больше времени, – Бонапарт прикрыл глаза, так что стало непонятно, к кому он обращается. – Но, к сожалению, Париж требует моего присутствия.

Алексей не вслушивался в прощание двух правителей. Его взгляд был прикован к мадам Шевалье. Та отделилась от свиты и невозмутимо приблизилась к первому консулу. На ней было ее обычное платье из синего шелка и меховая накидка, сливающаяся со струящимися по плечам роскошными каштановыми кудрями.

– А она-то тут что делает? – удивился Константин.

Мадам Шевалье с улыбкой повернулась к нему.

– Пользуюсь дарованным мне правом выехать из Петербурга, ваше высочество. Парижская сцена по мне заскучала.

– Бедный Кутайсов, – буркнул Константин. – Надеюсь, он с горя повесится.

Бонапарт протянул мадам Шевалье руку и напоследок одарил Александра улыбкой, показавшейся Алексею зловещей. Затем Бонапарт – хоть кто-то для разнообразия не пялился на мадам Шевалье влюбленным болваном – спокойно подвел свою спутницу к разлому. Миг – и они исчезли в алых глубинах. Император шагнул следом. Его ладонь вспыхнула, но свечение вышло дерганым и, неровным. Он отдернул руку и с удивлением уставился на нее. Заключил:

– Наработался на сегодня, – он позволил огню потухнуть и обернулся к Константину. – Ваше высочество, будьте так добры.

Константин шагнул вперед. Ему пришлось немного побороться с расходящимися краями, но через минуту разлом был закрыт.

Все облегченно выдохнули. Только Герман не сводил с императора встревоженного взгляда. Александр встрепенулся и дернулся вперед, чуть не свалив Алексея с ног.

– Ваше величество, нам надо поговорить.

Впервые за вечер император посмотрел на старшего сына. Как Алексей ни старался, он не смог разглядеть в этом взгляде ни тревоги, ни тепла.

– Да, – медленно сказал император. – Нам нужно поговорить. Немедленно.