Башня везельской крепости мрачно торчала в черном небе, но мрак его не пугал – он ведь гершварц. Ему ничего не стоило подобраться к башне незамеченным. Ничего не стоило обойти караул. Ничего не стоило вскарабкаться по отвесной стене, цепляясь зудящими от черной силы пальцами за узкие трещины в каменной кладке. И наконец, ничего не стоило перемахнуть через подоконник и замереть посреди комнаты, тяжело дыша и жадно вглядываясь в темноту.

Сидящий на койке принц вскинул голову.

– Ганс!

– Пойман с поличным, – улыбнулся он, но тут же спохватился. Нет времени. – Мы должны бежать. Сейчас же.

Лунный свет блеснул в тревожных глазах.

– Как? Крепость охраняется, нас заметят. Мой дорогой друг, ты не должен был приходить. Ты должен был во весь опор мчаться к границе и искать убежища у англичан, как мы хотели.

– Не говорите глупостей, ваше высочество. Без вас я никуда не поеду, – он вытащил из-за пазухи ворох тряпья. – Скорее, переодевайтесь.

Принц с изумлением уставился на сверток.

– Что это?

– Одна добрая крестьянка одолжила мне свое платье. Нам нужно только отойти от крепости, и молодой офицер, прогуливающийся ночью с девушкой, ни у кого вопросов не вызовет.

Он боялся, что принц заартачится, но тот без пререканий принялся перелезать в новый наряд. Он же вытащил второй дар желающих помочь принцу поселян – веревочную лестницу. Принялся прилаживать ее на окно.

Они начали спуск. Когда он спрыгнул, мягкая трава укутала шум ласковым шелестом. Потом ветер донес до него твердую поступь часового.

– Стойте! – шепнул он и сам прижался к стене.

Замерший принц бесшумно раскачивался несколькими футами выше.

Шаги приближались. Он считал их вместе со своими ударами сердца. Ближе. Ближе.

Он метнулся вперед и встретил часового, когда тот заворачивал за угол. Один удар кинжалом, и несчастный повалился замертво. Он втащил тело в густую тень башни, чтобы не было видно издали. Рядом соскользнул на землю принц с искаженным от ужаса лицом.

– Так нельзя! Это честный прусский солдат, который просто выполнял свой долг. Мой солдат.

– Не ваш, – отрезал он. – Они перестали быть вашими в тот момент, когда вы решились на бегство, а король объявил, что намерен судить вас военным судом за попытку к дезертирству. Если для того, чтобы не дать ему вас казнить, мне придется перебить сотню своих соотечественников, я это сделаю.

Он крепко сжал руку принца и потащил его за собой.

Но за углом их уже ждали. Из тьмы, точно черные охотничьи псы, выступили тени. Десять… Двадцать… Тридцать человек. Их возглавлял майор Мозель, комендант крепости. Тяжелый взгляд сухопарого вояки его только подзадорил.

– Если вы своего принца встречаете штыками наизготовку, врагам Пруссии воистину есть, чего бояться.

– Бросьте паясничать, лейтенант, – нахмурился Мозель. – Вы арестованы за дезертирство и организацию побега заключенного. Сложите оружие и предстаньте перед трибуналом как честный человек.

«Я не человек, – подумал он с обжигающей ясностью. – Я гершварц. И я скорее умру, чем позволю вам снова заключить его высочество под стражу».

Принц попытался снова схватить его за руку, но не успел.

– Ганс, не надо!

Но он уже летел вперед, стремительный, неизбежный, как черная стрела. Солдаты сомкнули ряды, защищая командира. У них были ружья, но стрелять они не смели, боясь попасть в принца, а штыков он не боялся и подавно. В ушах пела ночь.

Из рук хлынула тьма. Она соскальзывала с пальцев жадными языками и черными червями лезла вопящим людям под кожу. Сразу в нескольких местах грудь пронзила сверкающая сталь, но он не почувствовал боли. Враги падали ему под ноги, высушенные и потемневшие, как облетевшие осенние листья. Он не глядя вырывал пронзавшие его клинки. Тьма латала дыры, не давая выплеснуться алому морю. Перепуганные крики солдат смешались с отчаянной мольбой принца прекратить, но все звуки меркли за одуряющим стуком крови в ушах. За ласковым шепотом тьмы.

Он ступал по трупам, не замечая их. Он нес смерть в почерневших руках. Прежде он убивал по приказу короля, теперь – вопреки воле принца, слишком чистого, чтобы переступить через такую грязь. Но для этого у его высочества был он.

Оставалось всего несколько человек, дрожащим клином сгрудившихся возле коменданта. Но тут сзади раздались новые крики. Он обернулся с безумной, рвущей губы улыбкой. Гершварц стоит целого отряда? Чушь – сейчас он расправился бы и с целым полком. Он не чувствовал и тени испуга. До тех пор, пока ряды рослых солдат не расступились.

От вида сурового лица, будто выточенного из гранита и ржавого железа, по раскаленной коже прошелся дождь ледяных мурашек. Он смотрел в налитые кровью глаза и не мог поверить. Нет. Только не сейчас. Его не должно было быть в Везеле этой ночью…

– Так и знал, что ты явишься, Катте! – выплюнул король. – Примчишься спасать моего щенка! Ты всегда переоценивал свои силы.

Король шагнул вперед, и он бездумно попятился, как собака, привыкшая к пинкам пьяного хозяина. Постарался успокоиться. Свет сильнее тьмы, но он молод, проворен и напитан демонами по самую макушку, а король, и прежде не отличавшийся ловкостью, за последние годы потучнел и слишком привык двигаться степенно и величаво. Никогда это чудовище его не поймает.

Но король направлялся не к нему. Он шел к своему сыну.

Из горла вырвался сдавленный рык, но он не смел двинуться с места. Принц же застыл как истукан, глядя на отца расширенными от страха глазами.

– Все-таки напялил на себя бабье платье! – насмешливо процедил король. – Оно и впрямь тебе к лицу больше, чем мундир.

– Ваше величество, пожалуйста… – принц шептал не громче ветра в траве.

Король не слушал. Повернувшись к нему, распорядился:

– Иди сюда, Катте.

Голубые глаза принца, секунду назад полные животного ужаса, яростно блеснули.

– Не смей! Уходи отсюда, Ганс, уходи немедленно!

Но ноги точно приросли к земле.

Король разочарованно потряс головой.

– Я просил тебя по-хорошему.

И, размахнувшись, ударил принца по лицу.

Черная в лунном свете кровь оросила траву. Голову принца мотнуло назад. Он пошатнулся и точно грохнулся бы наземь, если бы отец не ухватил его за плечо. Уже не поворачивая головы, король вытянул свободную руку и повторил:

– Сюда, Катте. Или сколько раз мне нужно его ударить?

Свинцовые ноги неохотно сдвинулись. Глаза принца распахнулись. Из носа у него вязким водопадом хлестала кровь, но он все равно крикнул:

– Не смей! Я запрещаю! Слышишь меня? Уходи!

Король встряхнул его так, что подбородок несколько раз ударился о грудь, но даже тогда тщетные призывы продолжили звенеть в пропитанном отчаянием воздухе.

Он шел вперед. До тех пор, пока мясистые пальцы короля не сомкнулись на его горле.

– Так-то лучше. Знаешь, как усмиряют бешеных собак, Катте?

Принц в отчаянии бросился на отца, но тот оттолкнул безоружного юношу, будто пушинку. Майор Мозель подлетел к рухнувшему в траву принцу, но сам он уже ничего не видел – хлынувший из королевской ладони яростный свет поглотил все его существо, выжигая тьму до последней капли. Его охватил рычащий пожар, проник под кожу, оплавил кости. Последнее, что он услышал, прежде чем разум растворился в ослепительной белизне, – грубый голос Фридриха Вильгельма Первого:

– Им вышибают мозги.

Когда Алексей распахнул глаза, то решил, что кошмар продолжается – так не привык просыпаться засветло. За окном белел пасмурный день. С площади неслись оживленные голоса, топот копыт и бряцанье шпор. Возле его кровати сидел Герман и жевал мундштук незажженной трубки.

Алексей потер слипающиеся веки, не веря увиденному. Хриплым со сна голоса выцарапал:

– Вы еще не уехали?

Герман не ответил. Алексей снова потер глаза.

– Герман?

– Что?

– Я вижу сны про Ганса фон Катте.

– Знаю.

– Почему?

– Потому что ты гершварц. Это – твое наследие.

– Не понимаю. Другие Темные мне не снятся.

– С другими не знался я.

– А вы здесь при чем? Ведь вы же простой… – он осекся.

А был ли Герман простым человеком? Седой и оплывший генерал Мелиссино выглядел как раз на свои семьдесят с лишним, но этот сухой, поджарый, как гончая, старик уверял, что почти век живет на земле, однако в нем не было и намека на дряхлую слабость. Когда Алексей прощупывал мир своей внутренней тьмой, он или видел людей снопами небесного огня – если они принадлежали к царскому дому, – или не видел вовсе. Было только два исключения: Мария Федоровна и Герман. Оба были пустыми, но что-то оставило на их оболочках след. Нелидова говорила, что царскому огню можно дать потухнуть, что именно так поступила императрица. Что если…

Поразившая Алексея догадка была столь безумной, что он почти сразу от нее отказался. Фридриха Великого описывали сухим стариком с золотым сердцем, неизменно облаченного в заношенный обсыпанный табаком прусский мундир и разбиравшегося в музыке не хуже приличного композитора. Но его лицо было слишком хорошо известно, чтобы он мог отойти от дел и путешествовать по Европе неузнанным. Да и хронология не срасталась…

Но великий прусский король умер бездетным, трон унаследовал племянник. Значит, были и братья…

Нет, все еще безумно. Но Алексей выдавил:

– Вы никогда не называли свою фамилию.

– У меня нет фамилии. Я отказался от нее в тот день, когда стал тем, кем стал, – Герман стряхнул с лацкана мундира табачные соринки и встал. – Чего это ты разлеживаешься? В Гатчине себе такого не позволял, а тут – такое побоище на носу.

Верно. Алексей рывком сел.

– Вам тоже следует поспешить. Заставы, наверное, уже закрыты, его величество должен подписать вам особое разрешение.

Герман фыркнул.

– Не устаю поражаться – одно ты схватываешь на лету, а другое не понимаешь, пока не разжуют и в рот не положат. Я никуда не еду, мальчик. Вспомнил, что не обучил тебя паре важных трюков – наверстаем, если переживем этот ад.

Никто в здравом уме не назвал бы Алексея сентиментальным, но тут у него так стиснуло грудь, что он не сразу смог сделать следующий вдох.

Остаток короткого зимнего дня Алексей носился по императорским поручениям, пытаясь оказаться в десяти местах одновременно. Толь следовал за ним молчаливой тенью и впервые на памяти Алексея не сказал ни слова поперек.

Как и ожидалось, в первый день прибыли лишь подкрепления из окрестностей. Несколько десятков гатчинцев остались охранять императрицу, но гарнизоны Павловска и Царского Села выскребли подчистую – каждый человек был на счету. Однако и с новыми силами построения выходили до того неукомплектованными, что грозили развалиться еще на бумаге. Вся надежда была на завтрашний день.

Император неотлучно находился на площади, принимая подходящие отряды, но когда рвущееся сквозь тучи солнце побагровело и настало время выстраиваться вдоль разлома, отъехал вместе с Алексеем, чтобы взглянуть на наведенный через Неву мост. Сделан тот был добротно, пусть и в сжатые сроки. В спокойной обстановке любой из великих князей без труда прошел бы по нему, сводя края трещины воедино, но как все пройдет в пылу битвы, Алексей не знал. Императора мучили те же сомнения.

– Сегодня уже поздно что-то менять, – заметил он, хмуро разглядывая деревянные сегменты моста. – Но на завтрашнюю ночь я хочу поменять великих князей местами. Пусть Константин идет с Васильевского.

Обычно Алексей не спорил, но тут не сдержался:

– Но ведь цесаревич лучше владеет царским огнем. Поэтому ему и поручили переход через реку.

– Ты видел его вчера. Я не уверен, что он справится и с легкой половиной, – император скривился. – Я надеялся, что служба здесь и в Гатчине исправит вред, нанесенный воспитанием моей матери, но, похоже, ничего не поделаешь. Он так и остался бабушкиным баловнем. Слишком много ответственности, слишком большая угроза, и он сыплется. Константин – грубиян и дебошир, но хотя бы не трус. Если бы его с самого начала приучили к дисциплине… Но она и этого не смогла. Вот увидишь, Николай и Михаил вырастут другими.

Алексею слишком часто приходилось разгребать последствия излишней самонадеянности Александра, чтобы согласиться со словом «трус». Бросаться навстречу опасности тот никогда не боялся. Неужели и правда дело в размахе? Или есть что-то еще? Александр часто чувствовал то, что ускользало от внимания других. В их положении ничего хорошего это не сулило.

Мрачные мысли захватили Алексея с головой, и он не сразу услышал шаркающие по скрипучему снегу шаги. Вскинул голову. Охраны с ними не было – они стояли у самого дворца, и Алексей один мог защитить императора от любой угрозы. Но угрозой и не пахло – к ним ковыляла согбенная старуха. Это еще кто? Всех зевак, привлеченных шумихой на главной площади, гвардейцы разгоняли суровыми окриками, но таких было немного. Город не превратился во встревоженный улей, наоборот – впал в тягучую меланхолию. День выдался морозный, и горожане забились по домам. Большинство, наверное, и о закрытых заставах еще не знало.

Старуха замерла на почтительном расстоянии и обратила морщинистое лицо к императору. Мутный блеск ее глаз едва пробивался сквозь нависшие мешками веки.

– Батюшка-государь-император, – проскрипела она. – Мне сегодня снилось, что я вас здесь найду.

Государь напротив своего дворца – и правда, как такое вообразишь без пророческих снов?

Но император улыбнулся:

– Зачем вам понадобилась меня искать, добрая женщина?

В Гатчине он поименно знал всех своих солдат. В Петербурге жителей было слишком много, но если кому-то из простого народа удавалось пробиться, император никогда не отказывался их выслушать. Взойдя на престол, он даже велел установить у стены Зимнего дворца специальный ящик, куда любой горожанин мог опустить прошение или жалобу, и лично читал все. Ящик пришлось снять, когда пасквилей, карикатур и нарочито смехотворных нелепиц стало больше, чем настоящих обращений, но Алексей крепко запомнил эту попытку дать шанс на помощь всем, даже самым бесправным. Если бы такой ящик висел на стене Зимнего дворца, когда он мальчишкой прибыл в Петербург и полгода голодал в промерзлом трактире, может, это всю его жизнь бы переменило, весь взгляд на мир. Может, он даже полюбил бы этот город.

Старуха ткнула костлявым пальцем в алеющее небо.

– Что-то плохое в воздухе, чувствуете? Мне не верят, а я всем говорю. Сегодня очень страшный день, – заплывшие глаза снова обратились на императора. – Вы ведь чувствуете, батюшка-государь? И бесов в воздухе будет много. Я не спятила, я точно знаю.

– Да, сегодня страшный день, – согласился император. – И бесов будет много. Но для этого мы и здесь. Я и мои солдаты.

Дребезжащая улыбка озарила лицо старухи, причудой судьбы наделенной даром видеть бесов.

– Я так всем и говорю. Мои внучата, те жаловались, что опять всех угонят на какую-нибудь войну, а я им сказала: это войско государя, оно нас здесь будет защищать от другой большой беды. Ведь вы нас защитите, правда?

Император порывисто шагнул вперед.

– Да, матушка, мы постараемся защитить всех. Всех, кого сможем.

Благодарное лопотание старухи, осыпавшей императора благословениями, сделалось совсем неразборчивым, но тот терпеливо выслушал все. Кивнул только, когда поток слов иссяк.

– Идите сегодня ночью в церковь, – велел он мягко. – И помолитесь за своего государя.

Глядя вслед ковыляющей прочь темной фигуре, император пробормотал:

– Жаль, старовата для полка Нелидовой, – запрокинув голову, он сделал глубокий прерывистый вдох. – Что ж. Может, меня и запомнят не самым паршивым государем.

Алексей не знал, почему у него перехватило дыхание. Нужные слова так и не нашлись. Он не умел говорить красиво, как Пален, или пылко и звеняще, как Нелидова. А все-таки не мог не сказать. Запинаясь от волнения, будто мальчишка, он выговорил:

– Вы великий государь, ваше величество. Я… Я никогда ни в кого из людей не верил, но в вас – верю.

Император обернулся к нему с бледной улыбкой.

– Это еще что? – пожурил он мягко. – Мой без лести преданный генерал превращается в льстеца?

– Нет! – отшатнулся Алексей. – Я только хотел сказать…

Император рассмеялся. Алексей уже очень давно не слышал, как он смеется.

В сумеречном небе всколыхнулись первые бесы.