В этом году не было ни рождественской пальбы из пушек, ни праздничных игрищ в Зимнем дворце. Конец декабря прошел сухо и скромно, как незваный гость, сообразивший, что ему не рады. Ударил мороз, да такой, что стоило оказаться в помещении, из носа текло, как из ведра.

«Это ничего», – рассеянно думал Алексей. Насморк, сухой кашель, головные боли – к этому он привык еще в Гатчине. Куда больше беспокоил недавний приступ. Сперва он решил, что всего-то глотнул слишком много тьмы и спасительный свет уже вымыл из него черную хворь. Однако той же ночью проснулся от ледяного озноба. Жара не было, только тошнотворная слабость и удушье. Кое-как он скатился с постели, доковылял до окна и распахнул створки, жадно хватая морозный воздух. В венах не было ни капли тьмы, но вспыхнувший в груди мучительный зов привлек парочку бесов. Минуя зазевавшихся караульных, они подплыли тяжелыми чернильными шарами, и Алексей втянул их, сотрясаясь от облегчения. Зрение прояснилось, дрожь помельчала, но он все еще едва стоял на ногах.

Больше. Нужно больше.

Несколько минут он боролся негнущимися пальцами с пуговицами мундира. Плюнул. Закутался в плащ. Вышел в ночь, минуя удивленных гвардейцев. Дошел до сквера, где впервые, еще мальчишкой, увидел разлом, и там уже дал волю мрачному кличу. С изогнутых ветвей слетели черные пятна. Он поглотил их все, и мучительно стискивающие грудь когти разжались.

Переведя дух, Алексей бодро зашагал назад. Однако мрачные раздумья сгустились быстро. Он и прежде хранил тьму внутри себя неделями, даже месяцами, но когда та иссякала, не чувствовал такой болезненной слабости. Герман говорил о вреде непрерывной подпитки тьмой, но Алексей не слушал – тогда ведь все было в порядке. Теперь пожалел. Был бы Герман здесь… Объяснил бы, что происходит, дал бы совет…

Алексей со злостью тряхнул головой:

«Да кому ты нужен?»

Нельзя полагаться на других. Только на себя и – на клубящуюся внутри тьму.

Возвращаясь к себе по пустым коридорам, Алексей столкнулся с то ли выздоровевшим, то ли попросту протрезвевшим Кутайсовым. Царский брадобрей хоть и любил полодырничать, часто дежурил у хозяйских дверей посреди ночи, чтобы уж точно вовремя поспеть к утренним процедурам. В дурном освещении глаза, волосы и даже кожа Кутайсова приобрели такой темный оттенок, что и его немудрено было принять за гершварца.

– Барон! – воскликнул он с фальшивой радостью. – После такого вечера еще и гуляете?

И всегда-то он обо всем знает…

– Гуляю, – хмуро подтвердил Алексей.

– Посреди ночи. Надеюсь, в приятной компании? – сальная ухмылка на его губах взбесила Алексея до черных пятен перед глазами. – Госпожа Нелидова вот тоже в последнее время прямо-таки глаз не смыкает. С ней на ваших «прогулках», случаем, не пересекались?

В груди разорвалась гремучая ярость. Да что этот ублюдок себе позволяет?!

Рука сама метнулась вперед, сгребла в ком шейный платок Кутайсова. Тот шарахнулся было, но куда простому человеку поспеть за Темным?

– Вы что, с ума сошли?!

Возмущенный вскрик отрезвил Алексея. Да что с ним такое? Действительно с ума сошел?

Бесы. Конечно, дело в них – проникли так глубоко, что их голоса уже неотличимы от собственных мыслей.

Алексей поспешно отступил.

– У вас платок сбился, – пробормотал он самое идиотское оправдание в своей жизни. – Сами знаете, как его величество реагирует на неряшливость.

– Да уж конечно! – Кутайсов фыркнул, рывком оправил костюм и, окатив его едким взглядом, быстро прошел мимо.

Ну отлично, еще в нем смертельного врага не хватало нажить. Кутайсов каждое утро проводил наедине с императором, что угодно мог ему нашептать. Если Алексею и следовало кого-то опасаться… Да только он лучше умрет, чем извинится перед этим… этим. Он скрипнул зубами и зашагал к себе.

С той ночи Алексей еще несколько раз на пробу истощал запасы тьмы, но каждый раз происходило одно и то же: слабость, головокружение, удушье. Неужто теперь до конца жизни ходить с черными глазами и будто вымазанными в саже руками? Перчатки все спрячут, а цвет глаз – ерунда, но все равно при взгляде в зеркало внутри поднималась волна отвращения.

Может, это временно. Может, дело в коротких зимних днях и неумолимо набухающих разломах по обе стороны от дворца. Болезнь надо переносить на ногах, что еще остается? Но как же все это мерзко…

Направляясь в штаб ранним январским утром, Алексей наткнулся на императорских детей. Примостившиеся на окне Константин, Александра и Елена о чем-то горячо шептались, сблизив головы. Заметив его, встрепенулись, как вспугнутые птички. Константин подскочил, чтобы отдать честь. Алексей уважал его неизменное желание блюсти военные ритуалы. Елена, покосившись на брата, повторила его жест. Ей только исполнилось двенадцать, и своей умилительной серьезностью она напомнила Алексею кадетов из училища.

– Ты чего делаешь? – рассмеялась Александра. – Мы с тобой не военные, забыла?

– А почему нет? – нахмурилась Елена. – Мы же дочери императора. Раз теперь есть полк бесогонок, почему бы и нам не пожаловать какой-нибудь чин? Николаю вот всего полгода, а он уже полковник!

Вот они, плоды нелидовских трудов…

– А ну прекрати! – Константин, прежде встречавший все разговоры про полк Нелидовой снисходительным одобрением, отчего-то страшно разозлился. – Вот поэтому все и обращаются с тобой, как с маленькой! Извините ее, Алексей Андреевич, она не в насмешку.

– Это ничего, – ответил Алексей озадаченно. Он впервые слышал, чтобы Константин извинялся перед кем-то, кроме отца.

Не желая испытывать судьбу, он поспешил дальше.

Сдержанным уважением, которым в удачные дни баловал Алексея великий князь, в штабе и не пахло. Он не удивился бы, если б эти комнаты скоро сами начали притягивать бесов, как старые кладбища и поля сражений, – столько здесь копилось досады и злости. Как всегда, стоило переступить порог, все разговоры стихли. Взгляды, которые украдкой бросали на него подчиненные, сегодня были особенно тревожными. Алексей сам чувствовал, как плохо контролирует себя в эти последние недели, срываясь на крик по малейшему поводу. Еще бы страх перед его гневом обращался в усердие…

Толь и Лен вновь бились над составом патрулей.

– Его Величество велел провести инспекцию всего освященного оружия и составить по ее результатам полный реестр, – объявил Алексей, подходя к их столу.

– Опять? – изумился Толь. – Две недели назад проводили.

«Две недели назад его было больше. Да и людей тоже».

– Да, опять, – обрубил он. – Всегда надо четко знать, какими ресурсами мы располагаем. К пятнице нужно представить отчет, так что завтра и займемся. Церковь прислала план по поставкам на январь?

Нет, сегодня на него определенно косились больше обычного. Что-то было не так.

– Со дня на день должны, – опасливо проговорил Лен. – Но сколько бы ни пообещали, этого, кажется, не хватит.

Тут он прав. Вся надежда теперь на благодарность мальтийцев.

– Сколько бы не пообещали? – переспросил Толь со странной усмешкой. – Да от них и прежде было ничего не дождаться, а теперь-то подавно.

Алексей впился в него взглядом.

– О чем вы говорите?

– А вы не знаете? Слухи всякие пошли.

Стало еще тише. Перья замерли над бумагами – все прислушивались. Алексей повернулся и рявкнул:

– Не отвлекайтесь, господа! Обед только через час! – снова поворотился к Толю. – Какие еще слухи?

– О вас, – отрывисто произнес Лен. – Будто у вас душа бесами захвачена.

Алексей вытаращил глаза. Лен тут же стушевался:

– Да это же не я придумал. Кто-то из священников, с которыми вы сшивали разлом, обронил, а остальные и подхватили.

– Ну и чушь.

Рано или поздно это должно было произойти. Император не приказывал ему скрывать свои силы, да и как такое скроешь? Стычки с бесами стали рутиной, многие видели, как он поглощает тьму в разгар сражения. Но почему именно сейчас? Неужели от лавры слухи путешествовали до дворца две недели? Или кто-то из местных сплетников постарался?

«Главного из них ты недавно оттаскал за шейный платок…»

– Конечно, чушь, – лениво согласился Толь. – Больно рьяно вы бесов колотите. Да только теперь, когда люди заговорили, их уже не заткнешь. А на благосклонность церкви после такого и вовсе нечего рассчитывать.

И, раздраженно перечеркнув нижнюю часть списка, потянулся за новым листом.

– Церковь содействует не мне, а его величеству, – Алексей сам не знал, что и зачем доказывает.

Толь нехотя оторвался от бумаги.

– Его величество, кажется, не объявлял главой бесогонского штаба и генералом-квартирмейстером себя.

Алексей вступил в тяжелую борьбу с желанием съездить кулаком по его самодовольному лицу. Кое-как справившись, прорычал:

– Мне не нравится ваш тон, Толь.

Тот изобразил удивление.

– Мои извинения, барон, я не пытался вас оскорбить. Только озвучивал свои соображения.

– Держите свои соображения при себе!

Брови Толя взлетели еще выше.

– Как вам будет угодно.

Алексей вышел, яростно хлопнув дверью. Отошел шагов на двадцать, грохоча сапогами. Остановился, сцепив зубы. Тьма бурлила в жилах, слух сделался болезненно острым, ловя приглушенные дверью голоса.

– Да он сегодня совсем не в себе… – выговорил кто-то сквозь скрежещущий скрип пера.

– Сегодня? Скажи лучше – вторую неделю!

Эту шелуху Алексей отмел, а вот в голос Лена вслушался жадно:

– А точно чушь? Видел, какие у него глаза чернющие?

Насмешливо фыркнул Толь:

– Что, правда веришь, будто он бесами одержим?

– Я бы не удивился. С чего еще он вечно такой злобный?

Смех Толя резанул уши:

– Тоже мне загадка. Знает, что запрыгнул слишком высоко, и все это видят, вот и злобствует. Ну ничего, долго это не продлится. Его величество самодурствует, но он не безумец, чтобы держать при себе человека, на которого вот-вот ополчится вся церковь.

Алексей представил, как снова врывается в штаб и раскраивает пару тупых голов о заваленную бумагами столешницу. Удержался. Толкнул себя прочь.

Да что они знают? Что они могут о нем знать?

Он несколько раз завернул за угол, остановился у ближайшего окна и прижался к стеклу раскаленным лбом. В ушах грохотала кровь. Щеки обожгло гневным стыдом.

Даже теперь все идет черт те как. Что если Толь прав? Конечно, он полезен императору, но вполне заменим. Если на другой чаше весов слухи, страшилки и недовольство церкви, это перевесит любые заслуги. И что тогда? Выкинут на обочину? У него теперь есть свое имение, будет, чем заняться… Но одна мысль о возможной отставке обдавала могильным холодом.

Отчаяние навалилось, как толща черного океана. А на что он надеялся? Гатчина позади, к услугам императора теперь самые блестящие люди империи. И все старые союзники под боком: распрекрасный друг детства Куракин, Ростопчин со своими остротами, Нелидова, которой все на свете прощается… Ну и зачем ему Темный? Детей пугать?

– Алексей Андреевич, – чей-то мягкий голос. – С вами все в порядке?

Алексей обернулся и нос к носу столкнулся с Марией Федоровной. Ее участливый взгляд резанул, как нож.

– Да, ваше величество. Извините, я не услышал ваших шагов.

Под натиском тяжелых мыслей и от самого острого слуха пользы нет.

– Правда? У вас такой потерянный вид…

Алексей не нашелся с ответом.

Мария Федоровна тоже выглянула в окно. Внизу на площади маршировали бесогонки в безликих черно-белых масках. Нелидова энергично махала тростью – отдавала команды.

– Поверить не могу, что он и ее в свою шагистику втянул, – пробормотала императрица. – Скажите мне честно, вот вы о ней что думаете?

– О… О шагистике?

– Ну бросьте. О Екатерине Ивановне.

Алексей не знал, почему смутился – он ведь ничего особо и не думал. Нелидова была странной взбалмошной женщиной. Иногда он и вовсе сомневался, в своем ли она уме.

– Боюсь, мне нечего ответить, ваше величество, – пробормотал он. – Я ее совсем не понимаю.

– О, вы в этом не одиноки, – Мария Федоровна фыркнула. – Не думаю, что даже Павел Петрович ее понимает. Но что они в ней находят? Я про своих дочерей говорю, с мужчинами-то все ясно.

Алексей покраснел. Неловко кивнул за окно.

– Она делает тяжелую, но полезную работу. За это и я ее уважаю.

– Это, по-вашему, полезно? – Мария Федоровна нахмурилась. – Может, это я глупа и чего-то не понимаю, я ведь и бесов совсем не вижу. Но эти бедные девушки… Разве оно того стоит? Одна недавно погибла, вы слышали? Оказалась девочкой из очень хорошей семьи, и всего семнадцать лет – такая молодая, вся жизнь впереди. Разве это хорошо?

– Я не говорил, что это хорошо, – тихо возразил Алексей. – Я только сказал, что это полезно. А мальчишек и моложе умирать отправляют.

– Но это ведь другое! Я как представлю, что пришлось пережить бедной матери… Да и всей семье. Это ведь не только ужасная потеря, это еще и такой скандал… И потом, смогли бы вы прийти к несчастной матери и сказать, что от смерти ее девочки была «польза»? А Екатерина Ивановна, верно, смогла!

Ему отчаянно хотелось прекратить этот спор.

– Если вы так ее не любите, зачем же столько лет позволяли быть вашей фрейлиной? – Алексей только под конец фразы понял, как чудовищно грубо она сложилась. Ну не создан он для светских бесед…

Но Мария Федоровна или не рассердилась, или тактично не заметила его неотесанность.

– Мы с его величеством достаточно из-за этого ссорились. Я давно еще просила императрицу удалить ее, но та только смеялась и советовала мне почаще смотреть в зеркало, мол, не о чем переживать. Как будто дело во внешности!

Алексей старался не думать об этом вовсе, но глядя на несчастную, снедаемую ревностью императрицу, невольно усомнился в уверениях Нелидовой о «доброй дружбе». Бедная женщина… Но у нее хоть семья есть. А у него? С ним теперь даже родной брат знаться не желает.

Мария Федоровна спохватилась:

– Извините меня, Алексей Андреевич. Я вас утешить подошла, а в итоге вы мои жалобы слушаете.

Он нашел в себе силы выговорить:

– Не извиняйтесь, ваше величество. Вы мне этим честь оказываете.

Она взглянула на него с прежним нестерпимым сочувствием.

– Про вас не должны говорить того, что говорят. Слышите? Не должны!

Он вздрогнул.

– Что, даже вы слышали?

– Слышала, только никто больше в моем присутствии эти бредни повторять не осмелится. Им повезло еще, что не слышал его величество – уж он бы их…

«Да она, похоже, уверена в расположении его величества ко мне больше, чем мы оба вместе взятые…»

Мария Федоровна истолковала его грустную усмешку по-своему.

– Ну наконец-то вы улыбаетесь! Александр все жаловался, что не может заставить вас взять это в привычку. Улыбайтесь чаще, Алексей Андреевич, улыбайтесь им назло.

– Я постараюсь, ваше величество.

Но он слишком хорошо знал: в ближайшее время будет не до улыбок.