Большой бальный зал давил роскошью. Танцующие люди, пьющие люди, смеющиеся люди – от шумной неразберихи рябило в глазах. Как же он ненавидел званые приемы…

Александр, несмотря на вчерашние подзадоривания, сразу же отделился от гатчинской делегации и смешался с пестрой веселой толпой. Позже Алексей заметил его уже в компании других молодых вельмож – двух высоких темноглазых поляков. Цесаревич же сидел за одним столом с императрицей, но на заметном от нее отдалении. Его холодный отстраненный вид будто высасывал краски из мира вокруг. Он ни с кем не заговаривал, только равнодушно кивал или качал головой, если к нему обращались.

В кругу ненавистных приближенных матери цесаревич появлялся только, чтобы напомнить и недругам, и немногочисленным союзникам, что он еще жив. А единственной целью Алексея было проследить, чтобы его высочество остался жив до конца приема. Вряд ли кто-то рискнул бы устроить покушение на наследника престола прямо в Зимнем дворце, но после того, что цесаревич рассказал про своего отца, Алексей уже ни в чем не был уверен. В жилах протяжно пела ночь.

Он укрывался в тени широкой колонны, не спуская глаз с цесаревича. Его никто не искал, а если и замечали, то поспешно отводили взгляд. Говорили, что военный мундир привлекает дам, но уж точно не гатчинский.

Музыканты выводили изящную мелодию. В такт ей кружились в мягком танце разодетые девицы и молодцеватые кавалеры. На другой стороне зала Александр уверенно вел в танце свою молодую супругу.

Жениться… Какая странная мысль. Да кто же его вытерпит? Солдаты за глаза вечно жаловались, что он слишком въедливый и дотошный. Какая уж тут…

– Глядите-ка, кто здесь!

Алексей вздрогнул. Так ушел в свои мысли, что за музыкой не различил шагов. Угрюмо уставился на подошедшего.

Они не виделись с кадетских временен, так что Алексей не сразу признал в высоком белокуром человеке, затянутом в превосходно скроенный фрак, Фрейгольда. Да только эдакую насмешливую ухмылку ни с чем не спутаешь.

– Что, на ее высочество заглядываешься?

«Было бы на что заглядываться».

Красивая – да, но такая хрупкая, что Алексей дышать бы в ее сторону побоялся.

– Чего нужно?

– Что, уже нельзя подойти к старому знакомому и вместе повздыхать о славных кадетских деньках? – изумился Фрейгольд. – Только не говори, что все еще злишься за наши детские шалости.

Детские шалости? Иногда ему все еще снилось, как другие кадеты гурьбой гоняют его по бесконечным коридорам.

– Да ладно, правда, что ли? – улыбка Фрейгольда стала шире. – Стыдно, Аракчеев! Кто старое помянет… Уж сейчас-то я бы тебя в жизни не поколотил – эка каланча вымахала.

Лицо его было налито винным румянцем. Пьян и нарывается на драку? Да нет, верно, просто забавляется. Да и чего ему бояться? Алексей не в том положении, чтобы устраивать сцены на именинах императрицыного внука. Чудо уже, что его не сослали в Сибирь после той истории с Александром.

Но тьма внутри шипела: «Убей его!»

– Да ты все такой же молчун. Скучно как. А я тут слышал, ты с великим князем Александром на короткой ноге, да что-то непохоже. Чарторыйских с ним видел, Кочубея видел, а тебя-то где забыли?

Фрейгольд всегда умел нащупать самую болезненную точку.

– Не твоего ума дела, в каких я с ним отношениях, – огрызнулся Алексей.

Фрейгольд счастливо присвистнул – добился-таки желанной реакции.

– Так это правда? Вот дела. Ну да ты всегда нос по ветру держал. Чуйкой чуешь, к кому подлизаться, верно я говорю? – он хлопнул Алексея по плечу да так и оставил руку. – Ну ты выслуживайся, выслуживайся. И взойдет же твоя звезда, когда он сядет на трон!

Алексей яростно дернул плечом.

– Я не ему служу, а цесаревичу.

– Этому-то? – Фрейгольд покосился на стол императрицы, где разгорался свой конфликт: цесаревич с потемневшим лицом выговаривал что-то Платону Зубову, нынешнему фавориту императрицы. – Вот уж кого на троне не ждут.

В голосе Фрейгольда было столько презрения, что Алексей едва его не ударил. Верещание бесов в ушах сделалось нестерпимым:

«Убей его! Убей его! Убей его!»

– Мало ли чего ждут, – выплюнул Алексей, едва сумев понизить голос. – Его высочество – сын императрицы.

– Да кого это волнует? – фыркнул Фрейгольд. – Будто не знаешь, какая чехарда у нас весь последний век с этим престолом. Петр Великий затем и разрешил передавать корону, кому вздумается, чтобы не пала на кого попало.

– Да о чем ты говоришь? – Алексей даже зубами скрипнул. – Не станет же ее величество в самом деле…

– Вы в Гатчине что, совсем за жизнью не следите? – перебил Фрейгольд. – Все знают, что она внука на троне видеть хочет, а не вашего безумца. Уже и про официальное завещание поговаривают.

– Ты бредишь, – выдохнул Алексей.

Взрыв смеха за столом его чуть не оглушил – тьма внутри делала чувствительнее не только зрение, но и слух. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как цесаревич вскакивает на ноги и стремительно отходит. Его губы кривила яростная конвульсия. Громче все хохотал Зубов – молодой, красивый и надменный. Императрица не смеялась, но и не урезонивала развеселившегося любовничка. На ее лице змеилась тонкая улыбка.

Фрейгольд тоже усмехнулся.

– И этого шута да на престол?

Алексей обернулся так резко, что тот отшатнулся.

– Закрой свою поганую пасть! – в его речи остались одни шипящие. – Или богом клянусь, я тебя следующей же ночью найду и выпотрошу.

Фрейгольд осоловело вытаращился.

– Рехнулся?

Гримаса ярости болезненно перекроила лицо. Алексей полетел прочь.

Цесаревич стоял у окна, вглядываясь в темное небо. Он походил на статую, лишь дрожание подбородка выдавало жизнь. Когда рядом с его отражением появилось второе – моргнул, и серые глаза потемнели.

Никто не сказал ни слова, но между ними пробежала одна мысль. Губы цесаревича приоткрылись.

Слово, одно только слово…

Но миг прошел, и белые от гнева губы снова затворились плотной чертой. Вставшая на дыбы тьма разочарованно опала.

– Не стой тут, – ледяным голосом приказал цесаревич.

Ошпаренный его холодностью, Алексей отошел.