И пали маски с лиц актеров

Сколько бы ни силился – не мог стереть довольного оскала с лица, чувствуя, как страх и непонимание со стороны отца и брата разлетаются по воздуху, подобно облаку пыли. Я сдерживал непосильную ненависть – стоит выказать ее, и это примут за слабость. Они знали, догадывались, что изменения, которые произошли некогда в молчаливом и послушливом мальчике, не соответствуют тому, что они видят сейчас.

«Твои мысли, поведение, слова не соответствуют возрасту. Слишком рослый, чтобы называться мальчиком. Слишком мал, чтобы называться мужчиной». Именно это я слышал зачастую в стенах монастыря, проходя мимо особо болтливых монахинь.

Произнеся тост, я благосклонно склонил голову и усмехнулся, заметив, как сменилось выражение лица домочадцев: отец – плохо сдерживаемая злость; Андрей – удивление и страх от непонимания, что предзнаменуют слова некогда благополучно сплавленного брата; мать – подступающие слезы – верный призрак раскаяния и чувства вины.

– Что же вы понурили головы? Не желаете продолжать праздник? Или маска лицемерия наконец-то пала с ваших лиц?

– Замолчи.

Я улыбнулся так широко, что свело скулы. Наконец-то отец начал выказывать истинное лицо, за которым бесы несколько лет наблюдали и впитывали каждый акт насилия в стенах родного дома, совершаемого ненавистным мужчиной.

– Бог одарил человека свободой по образу Своему, но Божественная свобода отличается от человеческой тем, что она абсолютна. Если Создатель вкладывал такие слова в свои пророчества, то отчего ты так побледнел, отец? Не этого ли желал: нерадивый сын, что не может запомнить простой молитвы, осквернитель рода, наконец-то нашел путь к единству Бога, и теперь воздастся каждому по заслугам.

– Что за чушь ты несешь? – почти что взревел родитель, ударив кулаком по столу, отчего посуда на нем содрогнулась. Сестры радостно взвизгнули, не поняв, что означает жест отца. Мать поднялась со стула и, взяв дочерей за руки, повела в другую сторону, чтобы не разжигать огонь ненависти еще сильнее. Андрей вжался в спинку стула, с интересом наблюдая за начинающейся перебранкой.

– Думаешь, все эти годы я не знал, что это ты с Андреем упек меня в монастырь? «Излечение» от недуга, за которое еще и платят… – Я, не сводя взгляда с отца, демонстративно обвел рукой в воздухе, показывая на дом: – Все это вы получили благодаря моим страданиям. Стоило оно того, отец?

– Ты ничего не понимаешь! Все это…

– Для моего же блага, не так ли?

Я встал со стула – в восемь лет рослый, что позволяло зачастую сливаться с прислужниками постарше, если приходилось куда-то проходить тайком: посмотреть новый журнал, украденный у монахинь, попробовать заграничную сладость, которую бездумно забыл какой-нибудь влиятельный старец на скамье после исповеди…

– Гриша, отец…

А вот и подал голос главный виновник торжества. Я хлопнул в ладони и склонил голову набок, наигранно умиляясь глупости своего брата.

– А с тобой, Андрей, мы поговорим чуть позже. Если не умрешь раньше.

Брат вскрикнул, когда в дверь застучали, пытаясь сорвать с петель. Между крышей и потолком, где, должно быть, находился чердак, послышалось быстрое цоканье и смех, напоминающий лай гиен. Свеча, что стояла на столе, содрогнулась пламенем и потухла, оставив лишь слабую дымку от фитиля. Отец нахмурил брови и встал из-за стола, пытаясь понять, с какой стороны идет звук. Но он был повсюду, поглощал все вокруг, словно водоворот. Мать, читая молитву, вновь зажгла свечу, скудно освещающую комнату.

Я взял в руки столовый нож, который лежал около тарелки, – начищенный до блеска настолько, что можно было увидеть собственное отражение. Прокрутив его между пальцами, скользнул им по ладони, оставив неглубокий порез, где выступила пара капель крови. Андрей перекрестился и схватился за крест, наивно полагая, что это спасет его душу.

– Страшно, братец?

Склонив голову в другую сторону, я с улыбкой наблюдал за тем, как алая жидкость стекает по острию и падает в тарелку, на ту самую утку, которую так старательно готовила мать.

– Гриша, если это ты – прекрати немедленно. Не пугай мать и сестер.

– Ох, им ничего не угрожает.

– А нам? – с сомнением и ужасом в голосе спросил Андрей, весь сжавшийся, готовый провалиться сквозь землю прямо здесь, посреди столовой.

– Знаете, я столько лет безмолвно проигрывал то утро, что сбился со счету от количества ненужных дум. За те два года, что провел в пансионате, я пришел к одной истине: у каждого свой бог, и не стоит привязываться к образу и подобию, чтобы угодить всем. Это в принципе невозможно – для кого-то всегда будешь словно кость в глотке. Но важно найти на жизненном пути того, кто услышит твои молитвы и воздаст за все страдания, что выпали на жизненном пути, – будь то Бог или Сатана. Если подумать, то падший ангел не так уж плох – его просто таким выставляют, не пытаясь заглянуть в нутро и посмотреть, как кровоточат раны, оставленные тем, перед кем трепещут, как листья на ветру.

– Оставь свои богохульные речи для проклятого пансионата, из которого ты сбежал, как побитый пес! – вскричал отец, и следом послышался плач сестер, напуганных реакцией мужчины.

– Сбежал? Я пришел, чтобы провести время с семьей. Это же так сейчас называется, да?

Отец осознавал, что я издеваюсь над ним, но ничего не мог сказать в ответ. Приторные речи – фальшь, которую он раскидывал по углам, подобно пауку, желавшему схватить в свои сети муху. Нежность в словах, забота в действиях, насилие, когда дома нет никого.

– Ты точно дитя Сатаны. Из моего семени не мог породиться такой бес.

Я лишь жеманно пожал плечами и сделал еще один надрез на запястье, позволяя крови ускориться. Крики бесов затопили дом – они срывали дверь с петель, пытаясь добраться до лакомства, с потолка начала лететь строительная стружка, осыпаясь на пол и стол. Тени начали мелькать в окнах, свеча – единственный источник света – почти что потухла. Андрей закричал и залез под стол, пытаясь укрыться от возмездия. Отец вцепился руками в деревянную поверхность и сжал с такой силой, что отломил кусок, откинув его в сторону.

– Мать, сестры. – Он свято надеялся достучаться до моего разума, чем вызвал лишь усмешку.

– Их они не тронут, отец, – шепотом произнес я, позволяя магии призвать бесов, изнывающих от жажды, – во имя возмездия.

Чем больше крови, тем сильнее желание сердца.

Опустив руки, я позволил бесам напитать нутро запретной и столь желанной жидкостью. Они, крича и царапая мохнатые морды, поочередно припадали к ранам и увеличивались в размерах – рога остроконечными пиками устремлялись ввысь, плоть удлинялась, шкура уплотнялась, делая их почти непобедимыми. Тени заскользили по стенам и потолку, ожидая своей трапезы, в то время как сородичи медленно подходили к отцу и Андрею, сметая все на своем пути. Стол полетел в сторону, когда один из прислужников ловко подхватил его за край и отшвырнул, стулья ломались под тяжелыми копытами существ.

Андрей попытался вскрикнуть, увидев беса, но он размозжил ему голову рогом, после чего, отряхнувшись, пошел дальше. Отец отходил назад, неверяще хлопая глазами. Не дожидаясь, когда все бесы напитаются, я наспех перевязал раны куском скатерти, которую оторвал, и побежал к матери и сестрам.

Там царила тишина и мрак. Дверь, которая изолировала комнаты, со скрипом закрылась, когда я прошел внутрь и скрыл от глаз матери и сестер хаос, что творился в столовой.

– Мама?

– Гриша!

Я услышал голос женщины в углу. Подойдя, увидел, как она сидела на кровати, а сестры крепко спали, обнявшись. Не дожидаясь, когда женщина начнет шквал вопросов, встал напротив и обхватил руками ее плечи.

– Все хорошо, наутро встанешь и не вспомнишь, что у тебя был муж и старший сын. Есть только я и сестры. Ты сбежала от тирана, который поднимал на тебя руку, и ни о чем не жалеешь. Повтори.

– Я сбежала от тирана, который поднимал на меня руку. У меня только один сын и две дочери.

Я коснулся лба матери в невесомом поцелуе и улыбнулся, прекрасно понимая, что она не увидит жеста в темноте.

– Ложитесь спать, а мне надо прибраться.

– Прибраться?

– Да. Сегодня Новый год, нужно убрать тарелки и недоеденную еду, чтобы не испортилась за ночь.

– Да… Новый год… Долго не задерживайся, Гриша.

– Спокойной ночи.

Я распахнул дверь и вышел из комнаты. Свет от свечи ударил в глаза, но, к моему удивлению, следов бойни не было – только стол опрокинут, – да и стулья оказались целы. По стене, играясь, скользили бесы, довольные трапезой. Самый крупный из них встретился со мной взглядом и кивнул, выражая благодарность. Я повторил жест и, тяжело вздохнув, не испытал должного умиротворения от возмездия, свершения которого ждал два года.

* * *

Год спустя

В ночь, когда я родился, стоял лютый мороз. Двадцать первого января, как только прошло Крещение, люди, искупавшись в проруби и смыв грехи, заперлись в своих домах и не выходили из них несколько дней. У матери начались схватки незадолго до сумерек, но подержать на руках младенца ей удалось лишь с первыми лучами солнца, которые наступают ближе к восьми утра в зимнюю пору. Ни одна повитуха не пошла бы в такую метель к роженице, и женщине пришлось несладко, доверившись мужу и сестре, которые были испуганы больше, чем мать. Несмотря на боль и дурман, который она приняла, чтобы облегчить рождение дитяти, женщина властным голосом раздавала приказы: надавить на живот, приготовить простыни и таз горячей воды, зажечь свечи и расставить их по периметру комнаты, чтобы Бог услышал молитвы роженицы и пришел облегчить ее страдания. И он пришел. Наконец-то послышался звонкий детский плач. Мальчик, крича что есть сил, дергал руками и ногами, сожмурив глаза от света свечей. Мать, улыбаясь и дрожа от обезвоживания, протянула руки и прижала к себе окровавленное дитя, которое моментально успокоилось, почувствовав родное тепло.

Я рос обычным ребенком, который слушался родителей и ни в чем им не перечил. Замкнутый, необщительный, я большую часть времени проводил за книгами, предпочитая их шумным мальчишкам, которые носились по двору с утра до ночи. Меня тянуло к мистике, сущностям, которые обитают в домах, лесах и болотах, утаскивая непослушных детей и сжирая их плоть до костей. Я страшился и восхищался рассказами о них, покуда сам не столкнулся с подобным.

Прошел год с того момента, как погибли отец и брат, уничтоженные собственными грехами. Я сидел на кухне и жевал корку хлеба, запивая холодным квасом. На улице стояла тридцатиградусная жара. Кто-то из людей ушел на речку, кто-то изнывал от такой погоды в своих домах. Мать, некогда полная сил, стала увядать на глазах: темные круги, неестественная худоба – отчего она выглядела подобно тростиночке, – дикий кашель с кровью.

Зима выдалась суровой, морозы не щадили никого: мужчины замерзали в лесу, пытаясь нарубить дров для растопки печи, дети и младенцы заболевали и умирали в своих постелях, роженицы погибали в муках, ожидая повитух, которые так и не явились. Болезнь не обошла стороной и мать. Поначалу она просто отмахивалась, когда я твердил, что ее кашель становится сиплым, словно он рвался откуда-то из самой глубины души. Женщина продолжала нагружать себя работой, чтобы прокормить нас с сестрами: штопала, шила вещи на заказ. Все ее пальцы были покрыты мозолями от иглы и грубых ниток. В одну из ночей, когда мать задыхалась кашлем, я тихонько выбрался из своей кровати и залез к ней. Она отмахнулась и попыталась выпроводить прочь, но я вцепился детскими руками в хрупкое тело. Мать обмякла под моими объятиями и позволила остаться. Именно в эту ночь я увидел слабое желтое свечение, которое исходило от легких женщины.

Туберкулез.

Я пытался излечить мать, но болезнь, казалось, впитывала мою магию и только множила собственные силы, убивая мать быстрее.

Бесы, которых некогда я мог контролировать, выбивались из-под контроля, проникая в дома людей. Я читал книги каждый день, стараясь понять, как можно отогнать сущностей. Сельчане стали перешептываться, наблюдая за тем, как я вбивал серебряные кресты в их двери и осыпал солью пороги, ужасаться, когда видели меня, сидящего на ступенях и протягивающего ломоть хлеба и стакан кваса в темноту. Люди боятся того, что им неподвластно. И они стали страшиться восьмилетнего мальчика, который видел куда больше, чем могли глаза и разум смертного.

Мне было девять, когда дьявол пришел в ночи. Его вывернутые руки и ноги, срубленные рога, изогнутый в ужасающей улыбке рот, с которого стекала жидкость, отдающая запахом аммиака и железа, янтарного оттенка глаза, лишенные зрачка, – я не забыл по сей день. От резкого удара ветра я проснулся и потер глаза, стараясь понять, что произошло. Повертев головой, заметил, что окно распахнуто настежь, открывая взору ветви березы, что росла в нескольких метрах от дома. Ступив босыми ногами на пол, почувствовал, как чья-то холодная склизкая ладонь ухватила меня за лодыжку и потащила под кровать. Рухнув, я больно ударился затылком. Открыв рот, чтобы позвать на помощь, издал лишь сдавленный писк, увидев, как бес, удерживая меня на месте, медленно взбирался на мое тело. Забыв про боль и пытаясь выбраться из хватки, я начал дергать ногами и отбиваться руками, но пальцы проходили сквозь плоть существа, вызывая дикий страх. Но тут знакомые черты истерзанной морды даровали внезапный покой.

– Не надо меня бояться, Григорий. Подобный не причинит вреда подобному.

– Я знаю тебя, – произнес спокойным голосом, всматриваясь в размытые знакомые черты существа, с которым нас связывало куда больше, чем просто сделки на крови.

– Да, прекрасное создание, греховно было бы не узнать того, кто готов прийти на помощь по первому зову.

Я с умиротворением всматривался в черты лица беса, который нежно поглаживал мою щеку. Замер, когда существо опустило руку ниже и остановилось около сердца, чуть надавив на кожу острым ногтем. Губы беса тронула восторженная улыбка, пальцы задрожали, а сам он резко отскочил в сторону и склонил голову.

– Освободитель… Мальчик, в котором нет души. Мужчина, чье сердце навечно окутал холод. – Голос существа звучал скрипуче и глухо, будто он говорил через толщу воды. Оно подползло ближе и остановилось в нескольких сантиметрах.

– Я не хотел напугать… но твоя тьма так влекома. Со временем ты все поймешь… а пока должен бежать.

– От кого?

– От самого себя. От тьмы, что преследует по пятам. От людей, что считают тебя демоном. Григорий… ты должен бежать. Они скоро придут убить вас.

В ту ночь наш дом подожгли селяне, выкрикивая молитвы и взывая Бога забрать наши грешные души в ад, где они будут гореть там вечность. Мать умерла, пожертвовав собой. Ее последние слова навечно засели у меня в голове: «Я все равно умру – завтра, через неделю, через месяц. Мне не суждено прожить долго, но хочу, чтобы душа наблюдала за тем, как мое дитя вершит правосудие над теми, кто предал нас. Отомсти за нас, Григорий. Отомсти за все».

Бес, который все время был рядом, подпитывался страхами и ужасами, мелькающими каждый раз, когда я закрывал глаза. Он научился использовать негативные эмоции, стирая их из моей памяти, позволяя прожить еще один проклятый день без мести, которая дробила кости изнутри. Не раз я порывался взять какое-нибудь острие и вспороть кожу, чтобы призвать бесов, способных уничтожить деревню, где я прожил последний счастливый год с матерью, которую сожгли заживо.

В ту ночь, когда озлобленные люди пришли к нашим дверям, мать будто знала, что случится. Харкая кровью, она попросила соседку присмотреть за дочерями, сославшись на слабое здоровье. Та беспрекословно согласилась и приютила девочек, как оказалось, на достаточно долгий срок. Я поклялся сам себе, что если выживу, то приду за сестрами, не желая, чтобы их казнили за родство с демоном, каковым меня считали. Именно это и спасло: бесы, для которых моя кровь была подобно целительному эликсиру, следовали по пятам, словно каменные статуи, – безмолвно, почти что незаметно.

Не было денег, не было еды и питья, не было ничего. Казалось, прошла без малого неделя, прежде чем я оказался перед порогом императорского дома в Москве, умоляя прислугу впустить и дать немного воды. Служанки, захлопотав, словно стая куриц, впустили, спрятали на кухне, отмыли, накормили и напоили. Стараясь вывести на разговор, они задавали вопросы, кто я, откуда, но я упорно продолжал молчать. Никто бы не поверил девятилетнему ребенку, что погибнуть ему не дали бесы, которые следовали за ним по пятам и подпитывали собственными силами в надежде, что за это им воздастся.

Рубашка и штаны из простого холщового материала висели на плечах, оголяя костлявые ключицы. Доедая свою корку хлеба, я увидел у одной женщины слабое свечение в районе живота, которое медленно пульсировало.

– Простите, – тихо позвал я одну из прислуг, которая стояла рядом. Услышав мой голос, она ойкнула, прижав руки к груди, и уселась рядом. Переборов некое смущение и неловкость, поманил ее к себе пальцем и спросил: – Девушка в голубом платье и белом переднике ждет ребенка?

Женщина ошарашенно уставилась на меня, задержав дыхание. Она не моргала около минуты, затем плотно сжала губы и позвала к себе девушку:

– Таисия, ты кому-то говорила, что беременна?

Девушка от страха отшатнулась и замотала головой так, что казалось, та сейчас отвалится.

– Никому! Я и сама только недавно узнала – и сразу к вам побежала! Клянусь Господом Богом! – перекрестившись, Таисия упала на колени и вцепилась ладонями в передник Антонины, привлекая ненужное внимание. Прислуги кидали на девушку заинтересованные взгляды, стараясь услышать хоть обрывки разговора.

– Немедленно встань и иди работай, разберемся с тобой потом, – злобно шикнула Антонина и отослала девушку прочь взмахом руки. – А ты… бегом за мной.

Женщина встала и быстрым шагом направилась к выходу, попутно забирая с небольшого деревянного стола поднос с двумя чашками и чайником, из которого валил густой пар. Воздух наполнился ароматом жасмина, ромашки и мяты. Нехотя встав с лавочки, я направился следом за Антониной, по пути шепнув на ухо Таисии, что у нее будет сын. Она кинула настороженный взгляд, но, увидев мою улыбку, кивнула с благодарностью.

Я смог догнать Антонину только за углом коридора. Грузная женщина, в которой таилась небывалая сила духа, уверенно шагала по всем закоулкам дворца, не сбиваясь с шага. Слабое свечение окутывало ее ноги. Запыхавшись, я подбежал к ней и спросил:

– У вас больные суставы?

Женщина так резко остановилась, что я чуть не врезался в нее.

– Не знаю, кто ты, но немедленно прекрати.

– Что?

– Все, – обрубила женщина и как ни в чем не бывало двинулась вперед. Спустя пару поворотов мы оказались перед массивной деревянной дверью, на которой красовался герб Российской империи с изображением императорского двуглавого орла, с добавлением воротника ордена Святого Андрея Первозванного вокруг герба Святого Георгия и гербов Астрахани, Сибири, Грузии, Финляндии, Киева-Владимира-Новгорода, Таврики, Польши и Казани на крыльях.

– Не стой как истукан, открой дверь, – шикнула Антонина, и я, вздрогнув, моментально послушался, пропуская женщину вперед. Та всего мгновение изучала меня настороженным взглядом, а затем вошла в комнату, лучезарно улыбаясь. Не зная, куда деться, я последовал за ней, и, осторожно прикрыв за собой двери, встал около самого входа, обхватив пальцами левое запястье, чтобы унять дрожь.

Антонина, поставив поднос с горячим чаем на стол перед двумя мужчинами, что-то долго рассказывала одному из них, отчего по спине пробежал озноб.

Впечатли их, используй дар во благо, чтобы подчинить. Она здесь, я чувствую ее дух, от которого так сладко пахнет властью.

Бес, который пришел ко мне ночью неделю назад, сидел в изголовье богато обшитого кресла с высокой спинкой, чуть подергивая кончиком хвоста. Я старался избегать его взгляда, но каждый раз, когда наши глаза встречались, существо довольно улыбалось и кивало, будто подталкивало на страшный грех.

Наконец мужчина с бородой и густыми усами, одетый в белоснежный мундир со множеством значков и наград, рукой велел Антонине замолчать. На его темных штанах скопилось несколько пылинок, которые он смахнул, не отводя от меня взгляда.

– Подойди, дитя. Не стоит бояться.

Я непроизвольно кинул взгляд на беса, сидевшего в изголовье, и, получив одобрение, подошел к незнакомцу, склонив голову.

– Скажи, дитя, какой недуг у меня?

Мужчина откинулся на спинку кресла, будто позволяя изучить себя. Мой взгляд сразу устремился на светящиеся голубоватым светом легкие. Они то ярко светились, то потухали вовсе.

– Астма, господин.

В тот вечер мне выделили отдельную комнату, которая располагалась в одном крыле с императором и его супругой. Николай наказал прислуге уважительно ко мне относиться, приближенным – прислушиваться к советам. Мужчина, который сидел в тот день с ним в комнате, был не кто иной, как лучший друг и первый советник императора – Андрей Вильский, который изъявил желание приютить мальчишку в своем доме.

Несмотря на столь ранний возраст, я быстро поднялся при дворе и всюду сопровождал Николая II и Андрея Вильского. Они не принимали ни одного решения без моего благословения, касалось то дело внутренней или внешней политики.

Николай часто устраивал балы без повода. «Того требует моя душа», – всегда отвечал император, когда супруга, Александра Федоровна, смотрела на мужа с укором и пыхтела как паровоз, недовольная его выходкой.

На одном из праздников Вильский объявил, что они ждут ребенка.

Девочка.

Будущая императрица.

Дитя, рожденное, чтобы править.

В ночь, когда женщина рожала, я, словно загнанный зверь, бродил под ее дверями, желая услышать заветный детский крик. Бесы, крича в агонии за окном, терзались голодом. Они знали, что на свет рождается та, что спасет их, накормит досыта. Но твари, гонимые одним чувством, срываясь со своих мест, уходили в город и убивали людей, сжирая их души и плоть, пока смертные спали в своих постелях. Домовые сидели по углам и с мольбой испуганными глазами смотрели на меня, прося прекратить этот ад. Но в ответ я лишь мотал головой. Бесы должны насытиться. Голодными тварями сложнее управлять, поэтому не оставалось ничего другого, как позволить им убивать ни в чем не повинные души. Хотя бы в эту ночь.

Бес, который стал моим главным и единственным советником, восседал на полу и поедал огурец, противно чавкая.

– Ради всего святого, заткнись! – рявкнул я и, схватившись руками за волосы, медленно сполз по стене.

– Ты видишь здесь что-то святое? А может, кого-то? – В ответ на тишину бес усмехнулся почти по-человечески, откусил огурец и произнес: – Так и думал.

Спустя пару часов я услышал, как пронзительный крик заполнил собой весь дворец. Вздрогнув, встал и схватил за запястье повитуху, которая вышла из комнаты в окровавленном фартуке.

– Я могу… могу зайти?

Та кивнула и улыбнулась. С благодарностью сжав ее запястье, я в пару шагов пересек комнату и оказался рядом с кроватью Аксиньи Вильской. Бледная, в поту, она прижимала к себе дитя и улыбалась потрескавшимися губами. Увидев меня, она молча протянула новорожденную. Осторожно взяв девочку на руки, я чуть опустил простыню, в которую она была завернута, приоткрывая лицо. Я задрожал, когда дитя вскинуло на меня осознанный взгляд и пару раз моргнуло, после чего закричало во все горло.

– Сильная духом, не сломленная жизнью. Поздравляю, Григорий, ты дождался свою императрицу. – Бес ухмыльнулся и растворился в воздухе, оставив небольшое облако дыма и гамму противоречивых чувств в душе.

Не удержавшись, я прижал к себе кричащее дитя и едва коснулся носом щеки. Девочка замолчала, начав ворочаться на руках и причмокивать губами.

– Григорий, дай мне ребенка, ее нужно покормить.

– Александру, – прошептал я, протягивая девочку матери.

– Прости? – Аксинья взяла дочь из моих рук и приложила к груди.

– Александру. Ее зовут Александра.