И воздастся каждому грешнику

за злодеяния его

Сидя за столом с Гришей, я чувствовал себя крайне некомфортно – брат вел себя так, будто и не было тех лет, что существовали, подобно пропасти. Он смеялся, резвился с сестрами, но нас с отцом обходил стороной, будто не желал соприкасаться с теми, по чьей воле был отослан. Но разве мог он догадаться? Вряд ли. Мы подстроили все так, что со стороны это выглядело как спасение души, которая предпринимает первые попытки сбиться с пути, предначертанного Богом. К тому же во всем надо искать плюсы: мы смогли накопить на дом, корову, что привезут по весне, брат наконец-то возмужал. Но только вот на прислужника Божьего он совершенно не был похож – дикий взгляд, холодные, будто выточенные из камня, черты лица, из-за чего невозможно было предугадать, о чем думает мальчишка в определенный момент. Он будто воссоздал вокруг себя нерушимую стену, сквозь обломки которой порой виднелся тот мальчик, стоявший с запуганными глазами и искавший спасение в матери.

Должно быть, я слишком пристально смотрел на Гришу, предавшись думам, что он, не выдержав, обернулся и пренебрежительно кинул через плечо:

– Что-то не так, брат?

– Все нормально, – произнес я бесцветным голосом, осознав, что в горле пересохло от неожиданного вопроса. Это был наш единственный диалог за все время, пока Гриша находился дома.

Через несколько часов наступит Новый год. Мать стряпала на кухне, откуда доносились умопомрачительные запахи – вареной картошки, запеченной утки с яблоками, тыквенного пирога и компота из замороженных ягод, которые женщина хранила в небольшом подвале дома. Отец открыл небольшую бутылку вина, что купил на местном рынке. Он налил сладостный напиток всем, даже сестрам, которым только недавно исполнилось четыре года. Но они не оценили добродушного жеста отца – опрокинули стаканы на светлую скатерть и завопили, прося мать дать молока. Та, буквально влетев в столовую, обмакнула испорченную ткань мокрой тряпкой, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, а потом протянула девочкам два стакана с желанным напитком. Те моментально припали к емкости и начала жадно пить, прихлебывая.

Гриша, который сидел рядом и видел пакости сестер, смотрел на отца не моргая – будто только и выжидал, когда тот даст выход своей агрессии и покажет, чем же на самом деле занимается с домочадцами мужчина, должный защищать, а не избивать, словно они непослушный скот. Тот, казалось, совсем ничего не замечал либо мастерски делал вид – улыбался неловкости дочерей и убирал прочь опрокинутые стаканы.

Когда до Нового года осталось десять минут, он окликнул мать ласковым голосом, будто звал диву, в которую был несколько лет безответно влюблен, – отчаянно, с нежностью. Я выгнул бровь, силясь понять, что случилось с отцом, который после уезда Гриши не сказал жене ни одного ласкового слова, напротив – стал избивать, а затем покупать длинные платья с воротом под шею, чтобы не было видно синяков, украшавших кожу, подобно россыпи мелких звезд.

Когда все домочадцы уселись за стол, отец взял бокал с вином, приподнял его над столом и громко начал произносить тост, от приторности которого уже на первых словах начало скрипеть на зубах:

– Надо сказать Богу спасибо за то, что сегодня, за этим праздничным столом, собрались все те, кто так дорог сердцу. – От меня не ускользнуло, как на этих словах лицо Гриши скривилось, будто он съел лимон разом. – Безумно рад ощущать атмосферу праздника в семье, в которой царит счастье, любовь, уют. Пусть каждый загадает свое заветное желание, написав на бумажке, и сожжет в стакане, выпив содержимое до дна.

Каждый взял по небольшой бумажке, которые лежали посреди стола, кусок угля и принялся писать то, чего требует душа. Первым закончил Гриша – почти моментально свернул лист и поднес к свече, одиноко стоящей поблизости. С дьявольским умиротворением смотрел за тем, как сгорает желание, а затем бросил его в вино – бумага зашипела, но опала пеплом на дно.

Часы отбили двенадцать раз. Новый год взял бразды правления в свои руки. Домочадцы подняли свои бокалы и чокнулись, разлив пару капель на скатерть.

– За возмездие – такое сладостное и желаемое сердцу. За тех, кто был ко мне добр. Во славу Господа нашего.

Слова Гриши повисли в воздухе. Улыбка брата напоминала звериный оскал, а сам он казался в пламени свечи дьяволом, который пришел под покровом ночи за душами, утонувшими в собственных грехах.