Отгремела великая сталинградская битва. Она положила начало мощному наступлению Красной Армии на всем протяжении фронта от Ленинграда до Северного Кавказа. Сокрушая и дробя на части немецкую оборону, один за другим вступали в действие фронты: Северный, Центральный, Украинский.

К этому времени немцы уже потеряли свое преимущество в воздухе. Советская авиационная промышленность, освоив массовый выпуск более совершенных моторов и самолетов, оставила далеко позади себя достижения в этой области фашистской Германии, которую уже не могла спасти авиация захваченных ею стран Европы. На фронт массовым потоком шли прославленные «Лавочкины», «Илы», «Яки», «Петляковы», «Туполевы».

Семен сражался на истребителях, на которых стояли моторы самой последней марки. Уже два ордена украсили его грудь, и шесть сбитых немецких самолетов было на его счету.

«Бьем! — писал он Владимиру. — Да еще как бьем! Немецкие машины пылающими кусками сыплются вниз под огнем наших скорострелок. Мы гоним их повсюду. Мы, летчики, гордимся своей авиационной промышленностью, создавшей лучшие в мире боевые машины».

Линия фронта все дальше продвигалась на запад.

Наконец, наступил день освобождения Смоленска. Владимир пришел на работу в радостном возбуждении. Да и не он один. Проектный отдел гудел. Шумные споры разгорались у карты Советского Союза. Фронт все ближе подвигался к границам Германии, все чаще произносилось слово «победа».

«Ну, — думал Владимир, поглядывая на карту с красными флажками, — кончится война, тогда-то меня уж никакими силами не удержишь в проектном отделе. Тогда — прощай «ключики»! Жаль, конечно, что я не успел показать себя во время войны, да в том не моя вина. Я еще сумею доказать, на что я способен».

От Семена пришло еще одно письмо, в котором он сообщал о своем участии в боях за Белоруссию. На этот раз письмо было короткое и торопливое. Семен спешил, Куда? Конечно, на запад, к победе.

Потом прошел месяц, второй, третий… Семен, до сих пор аккуратно исполнявший свое обещание писать при любых обстоятельствах, почему-то вдруг замолчал. Владимир терпеливо ждал еще один месяц. Затем стал назначать дни, в которые непременно должно было прийти письмо.

Письмо не приходило.

Встревоженный Владимир запросил штаб. Ему прислали ясный и лаконичный ответ:

«Капитан Кузьминых пропал без вести».

* * *

На исходе короткого зимнего дня, но еще в самый разгар рабочей смены, Владимира попросили к телефону. Удивительно знакомый женский голос спросил:

— Товарищ Тупиков?

— Да, это я, — ответил Владимир. — А кто со мной говорит?

Женский голос тихо и со смешинкой протянул:

— Не узнаете, товарищ Тупиков? Ай, ай, ай!

— Танька!!! — закричал Владимир так громко, что все сидящие в комнате оглянулись. Та… Та… Танюша, — уже тише, задыхаясь от волнения и безумной радости, пролепетал Владимир. — Ты! Это ты? Да? Ты, Таня?.. Как же мне тебя увидеть? Откуда ты звонишь? Скажи скорее или я умру тут же у телефона.

— Ой, не умирай, Володенька, — Таня засмеялась счастливым смешком. — Я из вашего общежития звоню. Если можешь, беги скорее сюда, а то я от нетерпения тоже могу умереть. Я пройду к тебе в комнату.

— Бегу, Таня, бегу! — Владимир бросил телефонную трубку, но не попал на рычаг. Трубка загремела по столу. Дрожащими от волнения руками он поймал ее и кое-как уложил на место.

Путь от заводоуправления до общежития показался Владимиру необычайно длинным. Не выдержав, он побежал; по дороге на кого-то налетел, с кем-то не мог разминуться, едва не угодил под колеса автомашины. Он не видел окружающих его предметов: весь мир был заслонен образом Тани.

Преодолев в несколько прыжков узкую деревянную лестницу, Владимир ворвался в комнату. Девушка в кителе защитного цвета, туго перетянутая ремнем, с погонами на плечах, на которых поблескивали золотые обвитые змеями чашечки и крупные майорские звездочки, в темносиней юбке и в армейских сапогах, поднялась со стула.

— Танька! — крикнул Владимир, — протягивая ей руки. — Ты?

— Володенька, ой, Володенька, — пролепетала Таня и бросилась к нему навстречу.

Владимир подхватил ее и, крепко обняв, приподнял на воздух. Он то целовал Таню, го прижимал ее голову к своему плечу и гладил ее волосы, то, откинув на руке, жадно рассматривал такие знакомые дорогие черты ее лица, то снова целовал, готовый кричать от счастья. Таня смеялась и, запустив пальцы в его волосы, глядела ему в глаза счастливым взглядом.

— Вот мы и встретились, — освобождаясь от объятий Владимира, проговорила Таня. — Рад?

— И она спрашивает! — воскликнул Владимир. — Но подожди, дай мне как следует рассмотреть тебя.

Не выпуская рук Тани, Владимир сделал шаг назад, С любовью всматриваясь в ее лицо.

Таня почти не изменилась. Она только загорела да чуть-чуть похудела.

— Ну, как? Хуже стала? — спросила Таня.

— Да нет же, нет. Ты для меня всегда была лучше всех девушек на свете. Хороша, как и раньше. Ой, Танька, Танька… Батюшки, да ты майор!

— Да. Майор медицинской службы.

— Молодец, честное слово. Это ничего, товарищ майор, что я вас по старой привычке Танькой называю?

— Наряд вне очереди, — засмеялась Таня. — Принеси, пожалуйста, воды. Безумно хочу пить.

Владимир заметался в поисках стакана. Найдя стакан, он выбежал из комнаты и, только наливая воду под краном, заметил, что забыл снять шубу и шапку.

В ожидании Владимира Таня задумчиво смотрела в окно. Счастливая улыбка не сходила с ее лица. Она села на тот же стул, на котором только что сидела, и, обхватив его спинку руками, положила на нее голову. Вернувшись с водой, Владимир подал стакан Тане и поспешно снял шубу и шапку.

— Да как ты в Бойленск попала? Как ты меня разыскала? Где была все это время? Как воевала? — забросал он ее вопросами.

— На какой вопрос отвечать прежде всего?

— Расскажи сначала о себе.

— Хорошо.

Таня небольшими глотками выпила воду, поставила стакан на стол и сказала:

— Я была врачом в партизанском отряде.

— И все?

— Конечно.

Оба весело рассмеялись.

— Ну, хорошо. Тогда ответь на следующий вопрос: как ты попала в Бойленск?

— Ты не догадываешься?

— Нет…

— Я приехала к тебе…

— О Танюша…

Он сел рядом. Обнявшись, они долго молчали. За окном сгущались сумерки. В комнате стало темно, но Владимиру не хотелось включать свет, да и Таня не просила его об этом.

— Как же ты нашла меня? — спросил Владимир, нарушая молчание. — Кто тебе дал мой адрес?

— Мне его сказал… Сема.

— Семен! — вскричал Владимир. — Где он? Почему он мне не пишет? Как ты его встретила?

— Опять куча вопросов, — покачала головой Таня. — Пусти меня, Володя.

Она одернула китель, молча отошла к окну. Владимир стал рядом с ней; в ее молчании он почувствовал недоброе.

— Где же ты встретила Семена? — повторил он свой вопрос. — Встреча друзей на фронте… Это же так интересно и, если хочешь, так романтично.

— Лучше мне было бы не встречать его, — глухо отозвалась Таня.

— Но почему?

— Потому… потому что он умер у меня на руках. И… и это было ужасно, Володя!

— Семен… умер?! — облизывая внезапно пересохшие губы, переспросил Владимир. — Ты не шутишь, Таня? Но это немыслимо, невозможно. Как же это, а, Таня?

— Конечно, я не шучу, — проводя пальцем по запотевшему стеклу, ответила Таня. — Когда он умирал, я стояла около него до последней минуты. И я не могла спасти его, не могла даже облегчить его страданий. Он попал к нам в отряд случайно. Мы подобрали его в лесу с пулевой раной в живот. У меня кончились все медикаменты, а принять самолет с Большой земли не представлялось возможности, так как вся окрестность вокруг нас кишела отступающими немцами.

— Его… сбили?

— Нет, — Таня отрицательно покачала головой, — сбить его не могли. Семен был мастер своего дела. Немецкие ассы боялись встречи с ним в воздухе. Его сразила вражеская пуля. Но Семен, страдая от полученной смертельной раны, страдал еще и оттого, что оказался жертвой нелепой случайности. Я плохо разбираюсь в технике, но я постараюсь передать тебе все, что услышала от Семена. Когда по временам приступы боли стихали, он рассказывал мне об этом. О, он так негодовал…

* * *

Восьмерка советских истребителей, выполнив задание, возвращалась на свой аэродром. Командовал восьмеркой гвардии капитан Семен Кузьминых. Вдруг со стороны солнца, наперерез и сверху, из-за гряды облаков вынырнули немецкие «Хейнкели». Это были истребители новейшей системы, созданной немецкими конструкторами, и по численности они почти вдвое превышали эскадрилью советских истребителей.

Численный перевес и в первые дни войны не смущал наших летчиков, когда они летали на «Чайках», значительно уступавших «Мессершмидтам» и «Хейнкелям» по мощности мотора, по маневренности, по вооружению. Теперь же они вели великолепные скоростные машины, равных которым не имела ни одна армия другого государства.

Завязался воздушный бой.

«Хейнкели», используя преимущество в высоте и свой численный перевес, первыми начали атаку. Они пикировали на советские машины со стороны солнца, надеясь что те растеряются и, нарушив строй, позволят бить себя поодиночке.

Но получилось обратное. Сомкнувшись еще плотнее, советские ястребки пошли в ответную лобовую атаку. Это было испытание нервов. Казалось, мгновенье — и машины столкнутся в смертельном ударе. «Хейнкели» не выдержали и первыми свернули в сторону. Семена пугало только одно: на исходе было горючее. Поэтому он принял решение продолжать полет с боем для того, чтобы дотянуть до линии фронта, а там уж по-настоящему разделаться с немцами.

Товарищи хорошо поняли намерение своего командира. Не теряя друг друга из вида и готовые тотчас же прийти на помощь, они широкими виражами уходили на восток.

Трассирующие очереди скорострельных пушек и пулеметов белыми нитями рассекали воздух. Звуки выстрелов смешивались с ревом моторов.

Счет открыл командир эскадрильи Семен Кузьминых. Трассирующая очередь его скорострельных пушек полоснула по винтомоторной группе и плоскости «Хейнкеля». Объятая пламенем немецкая машина потеряла управление, перешла в штопор и камнем рухнула на землю. Не прошло и минуты, как за ней последовала вторая вражеская машина, подбитая старшим лейтенантом Панфиловым.

Капитан Кузьминых атаковал третьего зазевавшегося «Хейнкеля» Третья сбитая немецкая машина сразу же охладила «боевой» пыл немцев. Часть «Хейнкелей» стала уходить в сторону облаков, предоставляя оставшимся самим решать свою судьбу. Бой подходил к концу.

И вот, выходя из пике, капитан Кузьминых увидел, что старшего лейтенанта Панфилова атакуют сразу три «Хейнкеля». Прежде чем он успел развернуть машину, чтобы броситься на выручку, над бензобаками самолета Панфилова поползла струйка дыма. Панфилов перевел самолет в стремительное пике, пытаясь сбить огонь, но пламя нарастало еще стремительнее. Оно охватило вскоре весь истребитель. Тогда Панфилов освободился от ремней, которыми был пристегнут к сиденью, и выбросился из горящей машины. Едва раскрылся купол его парашюта, как над ним тотчас же появились его товарищи. Они патрулировали вокруг парашюта до тех пор, пока ноги Панфилова не коснулись травы лесной поляны.

«Хейнкелю» дорого обошлась эта единственная победа. Еще не закончив разворота, он попал под огонь скорострельных пушек капитана Кузьминых, который разом нажал все гашетки, и «Хейнкель», словно разорванный невидимыми руками, развалился на части.

Разделавшись с «Хейнкелем», Кузьминых передал по радио приказ эскадрилье продолжать полет, а сам приземлился на той же лесной поляне, на которой еще не успел погаснуть парашют Панфилова.

Не выключая работавшего на малом газу мотора, Кузьминых выскочил из машины и бросился к Панфилову.

— Цел? — спросил он, помогая ему освободиться от парашюта.

— Все в порядке, — ответил Панфилов, — жаль только самолет.

— Ничего, счет все равно в нашу пользу.

— Еще три звездочки прибавятся на борту твоей машины. Поздравляю, капитан! Быть тебе нынче Героем Советского Союза.

— Ну, ну, — остановил Кузьминых Панфилова, — я не признаю преждевременных поздравлений. Бежать можешь?

— Могу.

— Тогда к машине! Быстро!

Они побежали к самолету. Панфилов влез за броневую спинку, Кузьминых сел за управление. Дать газ и вырулить на средину поляны было делом одной минуты. Но в тот момент, когда машина уже готова была оторваться от земли, мотор вдруг резко сбавил обороты и… остановился.

— Упало давление бензина! — крикнул Кузьминых, откидывая фонарь, — следи за окрестностью. Я осмотрю мотор. Кажется, что-то случилось с бензопомпой. Главное, прислушивайся к лесу! Я быстро.

Он выпрыгнул из кабины, в одно мгновение открыл капот.

— Вот так история! — удивился Кузьминых, увидев стекающую на землю струйку бензина. — Отвернулся штуцер бензопомпы. Брось-ка мне бортовую сумку.

— Кажется, того… капитан, — сказал Панфилов, привставая и глядя в сторону леса, — тревога. Должно быть, мотоциклисты катят.

— Уйдем, — успокоил его Кузьминых, — успеем. Еще спикируем на фрицев.

Несколько мгновений из-под капота слышалось тяжелое дыхание Кузьминых, пытавшегося завернуть штуцер. Из глубины леса теперь явственно доносился треск мотоциклетных моторов. Этот нарастающий треск вдруг умолк. Кузьминых выпрямился и молча переглянулся с Панфиловым.

— Приехали фрицы, — вполголоса произнес Панфилов, — сейчас начнется облава. Что там у тебя?

— Ключ… не садится на штуцер…

— Да тем ли ключом ты работаешь?

Между стволами деревьев появились бегущие из леса человеческие фигуры. Это были немецкие автоматчики.

Панфилов рывком выхватил из кобуры пистолет. Кузьминых не спеша вытащил пачку папирос, одну вставил в рот, быстрым движением языка передвинул ее к углу губ, а остальные бросил под ноги. Потом так же неторопливо вынул зажигалку…

Закурив, он несколько раз глубоко затянулся.

— Беги, — приказал он Панфилову.

— А ты?

— И я… сейчас… вот только машину…

Когда Кузьминых бросал зажженную зажигалку в лужу бензина, образовавшегося под самолетом, у него было такое ощущение, будто он бросил ее на собственное сердце.

Перед тем, как побежать за Панфиловым, Кузьминых взглянул на небо. Но небо было пусто. Эскадрилья ушла на восток, домой, выполняя приказание командира.

— Эх, — крикнул он, догоняя Панфилова, — лучше бы мне погибнуть вместе с машиной, но там, в воздухе…

* * *

…Когда мы подоспели к ним на выручку, — закончила свой рассказ Таня, — они лежали между пнями и расстреливали последние патроны. Мы оттеснили немцев, но долго не могли пробиться к пенькам, потому что по ним густо били немецкие автоматчики.

Немцы каждую минуту могли получить подкрепление, следовало спешить. Тогда часть наших людей зашла немцам с фланга и забросала их гранатами. За этот короткий промежуток времени и случилось самое ужасное: Панфилов был убит, пуля попала ему в голову, а Семен был тяжело ранен в живот. Семена перенесли в наш лесной госпиталь. Он очень страдал, но трудно передать тебе на словах, какой радостью, каким счастьем озарилось его лицо, когда я подошла к койке и он узнал меня. Семен умер у меня на руках; он так страдал. Ему все хотелось говорить, хотя я просила его беречь свои силы. Он очень много говорил о тебе. Это страшно тяжело, Володя, когда самый близкий твой друг умирает на твоих руках. До самой последней минуты Семен находился в сознании. В короткие промежутки между приступами боли он повторял твое имя и просил меня непременно увидеться с тобой, пожать за него твою руку.

Таня умолкла. Владимир, схватившись руками за голову, принялся ходить по комнате. Его до глубины души потряс самый факт гибели друга. Трудно было осознать, свыкнуться с мыслью, что Семки не стало. В груди щемило. Хотелось застонать.

Семен стоял перед глазами точно живой. Владимиру казалось, что он видит его то на заборе, через который они лазили друг к другу в Смоленске, то на берегу Днепра, где они втроем — он, Семен и Таня — проводили дни летних каникул, то в экзаменационном зале института, где они, сидя рядом за столом, сдавали конструкцию авиадвигателей чрезвычайно требовательному и взыскательному профессору.

Внезапно Владимира поразила другая мысль: Семен, видимо, погиб из-за торцового ключа для отвертывания и завертывания штуцера бензопомпы… Эта мысль заставила Владимира содрогнуться. Он понял и осознал все разом. Будто перед глазами его поднялась завеса, и недавнее прошлое предстало перед ним в новом, неприглядном свете.

Владимир растерянно посмотрел на Таню. Она, живой свидетель гибели Семена, стояла перед ним, слегка опустив голову. Ее руки гладили спинку стула, на лицо набежала тень грусти.

Торцовый ключ… простой торцовый ключ погубил Семена. И ключ этот, очевидно, проектировал он, его задушевный друг Владимир Тупиков… Нелепое стечение обстоятельств? Случайность?

Нет! Не было никакой случайности. Было сцепление мелочей. Они, эти мелочи, и привели к трагедии на лесной поляне.

Теперь все стало вдруг до предела ясным и понятным. Мечтая о большом, настоящем деле, Владимир считал свою повседневную работу делом второстепенным. Ему казалось, что «ключики» не заслуживают того, чтобы посвятить им свою будущность, чтобы отдаться им со всей страстностью конструктора, дерзающего новатора, создающего новые формы механизмов. Он жаждал сразу занять ведущую роль в проектировании мотора, он видел в этом главное. Но где, собственно, грань между главным и второстепенным в жизни? В чем заключается то великое, от которого зависят судьбы людей, те дела, которые производят перевороты в технике и в историй? Их не нужно искать: они всюду, на каждом шагу, в каждом движении человека, принимающего участие в общем созидательном труде народа. Их совершают простые советские люди, подобные Конькову.

— Таня, — сказал Владимир, — хочешь, я назову тебе истинного виновника гибели Семена? Таня, это я погубил Семку…

Таня подняла голову и взглянула на Владимира удивленными глазами.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Понимаешь, я глупо начал жить. Я походил на слепого котенка. А рядом со мною находился человек, втолковывавший мне самые элементарные истины. Я не слушал его, я бродил в тумане своих желаний. Я жил в своих мечтах, в то время как моя страна требовала от меня другого…

Владимир рассказал все. Его ошибка казалась ему чудовищным преступлением, ему хотелось кричать о ней на весь мир.

Таня слушала его удивленно и сосредоточенно. Ее руки, гладившие спинку стула, замерли, судорожно вцепившись в нее.

— Ну, — спросил Владимир, — что же мне теперь делать? Как мне теперь глядеть в твои глаза? Как решусь я теперь взглянуть в глаза Конькову?

Таня долго молчала. Владимир напряженно всматривался в ее лицо. Сдвинув брови и прикрыв глаза, она мучительно ловила в своей памяти ускользнувшие обрывки рассказа Семена…

Таня поняла: передав Владимиру самое главное, на ее взгляд, и опустив прошедшие мимо ее внимания какие-то незначительные подробности, она тем самым сделала конец трагедии Семена началом трагедии Владимира. Нужно было во что бы то ни стало вспомнить все подробности.

— Ах, — произнесла она в отчаянии, — я отлично помню, что Семен не мог завернуть штуцер бензиновой помпы. Эти слова врезались мне в память. А ключ… ключ… Семен вспоминал слова Панфилова… но тоже в связи с ключом. Только какие слова? Если бы я хоть что-нибудь понимала в ключах… Да зажги же, наконец, свет, — попросила она дрожащим от волнения голосом. — Что это мы с тобой сидим в потемках?

* * *

Уснуть в эту ночь Владимир, конечно, не мог.

На работу в отдел он шел как на экзамен. Он готовился к встрече с Коньковым, к разговору с ним. Теперь Коньков вырос в его глазах. Если раньше Владимир только удивлялся ему, признавая его правоту с сожалением и недобрым чувством противоречия, то теперь он понял его всем своим существом.

Прошло немало времени, прежде чем Владимир получил возможность остаться наедине с Коньковым. Это случилось в обеденный перерыв. Они вместе вышли из отдела и направились в столовую.

День был морозный, но тихий и ясный. Сквозь морозную дымку, затянувшую горизонт, просвечивал розовый диск солнца; сверкая в его лучах, искрился снег.

Коньков с самого начала рабочей смены присматривался к потемневшему и осунувшемуся лицу Владимира.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Владимир, — можете вы меня выслушать?

— Постарайтесь уложиться за час перерыва. У нас сегодня много срочной работы.

— Да я в двух словах. Прежде всего я хочу сказать, что за все время своей прошедшей работы в отделе я был упрямым ослом.

Коньков утвердительно кивнул головой, словно именно это он и ожидал услышать.

— Это во-первых. А во-вторых, я хочу пояснить, что именно привело меня к такому выводу.

И Владимир рассказал Конькову о гибели Семена.

— Значит, «ключики» для вас больше не являются мелочью?

— Нет.

— Наконец-то!

И Коньков вдруг улыбнулся широкой, радостной улыбкой. Именно такой улыбкой он встретил появление Владимира в группе, но потом, после первого же разговора, уже никогда больше так ему не улыбался…

— Я знал, что вы рано или поздно придете к правильному выводу. Вы заблуждались. Но у нас, в нашей стране, умеют прощать ошибки, если они, конечно, своевременно исправлены.

— Своевременно… а я…

— …погубили своего друга? Нет, Тупиков, можете успокоиться. Вы, как я вижу, совсем потеряли голову. Неужели вы забыли, что я сразу задержал изготовление ключей?

— Я это помню.

— И ни один забракованный ключ не попал в бортовую сумку. Ни один.

— А как же там? У Семена?

— У него в бортсумке мог быть лишь хороший ключ для штуцера бензиновой помпы. Я сам, уже без вашего участия, убедился, что все ключи исправлены. Все! Понимаете? Все до единого! Можете верить мне. А там, на вынужденной посадке, в тревожной поспешности, ваш друг пытался, очевидно, воспользоваться каким-то другим неподходящим для штуцера ключом.

— Разрешите мне пожать вашу руку, — сказал Владимир, — вы самый настоящий человек. Теперь я не только могу честно работать, но и честно смотреть в глаза людям.

— Будем друзьями, — ответил Коньков.