Через большие окна, занавешенные легкими прозрачными шторами, в кабинет заглядывало уже по-весеннему теплое солнце. Его лучи образовали на стене яркую чешуйчатую полосу, замысловатое чередование света и тени.

Степанова и Ершов только что возвратились из операционной. Ершов, подойдя к окну, откинул штору. Поток света хлынул в кабинет, отразился в стеклянных створках книжного шкафа, зайчиками заиграл на розовом листе плексигласа на письменном столе, навел ослепительный глянец на полированную поверхность мебели.

Зина опустилась в мягкое удобное кресло. Ершов сел напротив и стал набивать табаком трубку. Каждый раз, когда глаза их встречались, Ершов и Зина улыбались друг другу. Так обычно улыбаются сообщники, удачно выполнившие задуманное дело.

— Далеко, далеко пойдете, голубушка, — проговорил профессор. — У вас врожденные способности хирурга. Собственно, сегодня вы уже могли бы свободно обойтись без моей помощи. Специализация ваша подходит к концу. Что же, на хирургическую работу перейдете?

— Даже не знаю, Павел Сергеевич. Прежде всего я бы желала быть вашим постоянным помощником в лабораторных работах.

— Двери для вас, Зинаида Алексеевна, всегда открыты.

— И хотелось бы еще пройти специализацию по нервным. Знаете, это совершенно необходимо. Терапевт…

— Слышал, слышал! — Ершов замахал на Зину руками. — Я искренне восхищен вашей жаждой знаний. Именно таким и должен быть настоящий врач: с обширным кругозором и виртуозным навыком в одной определенной специальности.

— Вот о чем я хотела поговорить с вами, Павел Сергеевич. Мы закончили серию опытов с вашим раковым препаратом.

— И что же?

— Вы все еще считаете преждевременным испытывать его действие на человеческом организме?

— Безусловно. Вчера вы были свидетелем смерти животного после введения препарата «триста девять». Внезапно… и пока еще непонятно…

— Да, но девяносто четыре процента животных совершенно здоровы и прекрасно чувствуют себя после того же «триста девятого». Разве это не победа, Павел Сергеевич? Тысячи людей гибнут от рака. Сколько смертей… Сколько трагедий…

— Начинаю догадываться, куда вы клоните, Зинаида Алексеевна. В нашей клинике имеется пока только один больной с cancer pulmonum — Косторев.

— Ему становится все хуже…

— Да, да… Печально.

— А время уходит. Смерть может наступить в любую минуту.

Ершов прищурился, выпустил сизую струйку дыма. Лицо его приняло сосредоточенное выражение.

— Победить рак — это пока моя мечта, — в раздумье произнес он. — Этим я живу, в этом для меня все. И я уверен, что нам, советским медикам, будет принадлежать первенство в решении загадки рака. Может быть, и наш препарат займет не последнее место.

— Первое, Павел Сергеевич, первое!

— Ну, голубушка, — Ершов развел руками, — наша клиника не единственная в Союзе. И мы не лучшие из лучших. Наши коллеги, может быть, придумают что-нибудь и посильнее. Кто знает? А спешить…

— Однако девяносто четыре процента…

— Переход на человеческий организм часто приносит разочарования. — В голосе Ершова послышалось раздражение. — Девяносто четыре процента могут легко превратиться в нуль. Следует изучить до конца действие препарата. Да-с. А убивать своими руками… Извините… Не могу.

— Павел Сергеевич, положение Косторева безнадежно… Рискните сделать инъекцию!.. Павел Сергеевич…

Ершов забарабанил пальцами по ручке кресла. На него начинало действовать возбуждение Зины. И вообще каждый раз, когда они спорили о чем-нибудь, Ершов невольно заражался ее настроением. Это не было слабостью его характера. Он оставался непреклонным в своих решениях. Многие в клинике побаивались крутого нрава профессора Ершова. Но Степанова… Он всегда досадовал на себя за это. Конечно, она очень способный растущий специалист. Однако молодость ее и отсутствие достаточного опыта заставляли Ершова проявлять к ней особую снисходительность и в работе, и в разговорах.

От Ершова Зина научилась чрезвычайно требовательно относиться к себе, проверять свои выводы, постоянно контролировать свои поступки. Но она не мирилась с медлительностью Ершова, с его непоколебимым принципом «семь раз отмерь, один раз отрежь».

Не дождавшись ответа, Зина повторила:

— Рискните, Павел Сергеевич!

— Что значит «рискните»? Что значит «рискните»? — рассердился Ершов. — Не в преферанс, извините, играем, а с жизнью человека орудуем. Да-с! Сами не знаете, о чем просите. «Рискните»… Кто мне дал такое право?

— Но Косторев все равно…

— И тем не менее, при известных условиях, он протянет еще несколько месяцев.

— А тысячи других больных, Павел Сергеевич?

— Не мудрите, голубушка. В нашей клинике Косторев единственный с cancer pulmonum.

— Я о всей стране говорю. Не мне объяснять вам, Павел Сергеевич, какое зло приносит нам рак.

— Нет, с вами спорить немыслимо!

Ершов встал с кресла и перешел на другую сторону стола.

— Может быть, вы боитесь, что смертельный исход после инъекции бросит тень на вашу репутацию? — спросила Зина.

— Зинаида Алексеевна! — Ершов вскинул бородкой. — Не обижайте меня. Не нужно. Не заслужил я.

— Простите. Но только я вас совсем не понимаю.

«Рискнуть» — эта мысль Зины захватывала уже и Ершова, превращаясь в тайное желание; оно волновало, тревожило. Но разум приводил слишком веские возражения. Не все было ясно и, самое главное, не было твердой уверенности в успехе.

Опыт давал Ершову все основания опасаться самых неожиданных реакций человеческого организма на введение в него противоракового препарата.

Пятно на репутации? Ерунда. Но он не допускал мысли, чтобы по его вине человек лишился жизни. Он ценил каждую минуту человеческой жизни, каким бы малым ни был счет этих оставшихся минут.

Закономерное течение экспериментальных исследований, которые лишь со временем должны были завершиться переходом от животных к человеку, было нарушено этой молодой женщиной. Ершов любил свою бывшую ученицу, а теперь постоянного ассистента при операциях и лабораторных экспериментах. Рядом с ней он чувствовал себя смелее, будто часть ее энергии передавалась ему. Но вместе с тем он побаивался ее заражающей любознательности, ее горячего стремления вперед, к тому, чего он достигал медленно и осторожно, что было плодом долгих лет работы.

«Рискнуть» — это уже выходило за пределы накопленного в течение почти трех десятилетий опыта. Да, он верил в свои способности, в свои прославленные руки хирурга, в свою интуицию экспериментатора. Он не боялся самых сложных операций. Но резкие повороты всегда опасны, следовало быть осторожным.

— Павел Сергеевич, — сказала Зина, — неужели мы должны оставаться молчаливыми зрителями гибели человека? Быть может, в наших руках спасение Косторева. Павел Сергеевич, у Косторева невеста, моя лучшая подруга. Вы ее знаете: Лаврова, Анна.

— Лаврова? — удивился Ершов и положил погасшую трубку на стол. — Как же, как же, отлично помню. Эдакая большеглазая и невозмутимая до невозможности.

— И у него мать, отец… в Саратове.

Ершов передвигал с места на место чернильницу, перекладывал с места на место карандаши. Его пальцы не находили себе покоя. Пытливый и просящий взгляд Зины тревожил его, заставлял все время сохранять на лице маску непроницаемости.

А Зина, приподнявшись в кресле и перегнувшись к нему через стол, прошептала:

— Давайте рискнем, Павел Сергеевич! Давайте рискнем! А?

Ершов отпрянул от нее. Горячий шопот испугал его.

«Рискнем!» — чуть было не сорвалось с его языка.

— Нет, нет! — торопливо возразил он. — Я не фокусник. Лечить кроликов да мышей не то, что лечить человека. Бог знает, до чего вы договариваетесь, Зинаида Алексеевна!

Зина выпрямилась, схватила сумочку. Лицо ее пылало, глаза стали совсем черными. Заглянуть в них Ершов не решался.

— Павел Сергеевич, — в голосе Зины зазвучали металлические нотки, — разрешите тогда мне… самой… попробовать действие препарата. Я на себя беру последствия… какими бы они ни были…

— Что, что, что? И не думайте! — он замахал на нее руками. — Категорически запрещаю вам делать это. Вы слышите меня, Зинаида Алексеевна?

Зина, круто повернувшись, вышла из кабинета.

— Ну и ну, — Ершов погладил бородку и, глядя на двери, за которыми скрылась Зина, принялся набивать табаком трубку.