Николай был удивлен, когда, придя на прием к Степановой, увидел кроме нее еще двух женщин и высокого худощавого мужчину с седой квадратной бородкой. Женщины, обращаясь к мужчине, называли его профессором.

Впрочем, говорили они мало, только изредка, вполголоса, обмениваясь непонятными для Николая латинскими терминами.

В коротких и лаконичных фразах профессора, в его умных зеленоватых глазах, под которыми мелкими морщинками легли отеки, в скупых движениях его Николай почувствовал большого знатока своего дела.

Во время консилиума Николай впервые испытывал чувство тревоги. Во-первых, почему потребовался консилиум с присутствием профессора? И почему его осматривают с такой подозрительной щепетильностью? Лица врачей все время оставались сосредоточенными. Никто из них не улыбнулся, чтобы ободрить Косторева.

А Степанова и вообще избегала встречаться взглядом с глазами Николая, словно была в чем-то виновата перед ним. Она покусывала губы и нервно перебирала трубки фонендоскопа.

Спустившись на первый этаж, Николай обратился с вопросом к девушке, сидевшей в регистратуре:

— Скажите, пожалуйста, профессор, который находится сейчас в кабинете Степановой, по каким болезням консультирует?

— Профессор Ершов? Он — онколог.

— А что такое онколог?

— Специалист по раковым заболеваниям.

— По раковым?.. Ах, вот оно что… — Выйдя из поликлиники, Николай постоял в раздумье. — Сейчас уточним, в чем суть раковых заболеваний.

Домой он вернулся с толстым учебником внутренних болезней, взятым в библиотеке Дворца культуры.

Он читал долго и внимательно. В тишине комнаты шелестели перевертываемые листы. Николай дышал тяжело, часто кашлял и еще чаще закуривал папиросу. Забытая в отведенной руке, она гасла. Спохватившись, он чиркал спичкой, глубоко затягивался.

Прочтя то, что его интересовало, Николай захлопнул книгу и прошелся по комнате.

— Рак легких… — произнес он. — Рак легких…

Сдвинув брови, сжав ладонью подбородок, он долго ходил по комнате. Остановившись у стола, снова раскрыл книгу и прочел вслух, поразившие его строчки:

— «Рак легких или бронхогенный рак до сих пор достаточно не изучен и представляет собой диагностическую загадку… Он приводит к тяжелой психической травме больного, являясь покуда заболеванием неизлечимым, ведущим к непременной и скорой гибели больного…»

Николай растерянно оглянулся, словно ища поддержки у кого-то присутствующего в комнате. Под сердцем медленно вырастал кусочек льда, а от него по всему телу потекли холодные расслабляющие струйки. Вдруг особенно отчетливо ощутил он и одышку, и щемящую боль в груди, и жар в голове.

Николай опустился на стул, торопливо докурил папиросу. В третий раз раскрыл он книгу и стал перелистывать страницы чужими, негнущимися пальцами. Пальцы рвали листы. Он дышал тяжело, воздух со свистом вырывался из его груди. Глаза стремительно бегали по строчкам, отыскивая хотя бы одну обнадеживающую фразу. Ничего подобного не было. Каждый абзац текста говорил: безнадежно.

И все-таки он не хотел верить. Все его существо протестовало, отвергая им же сделанное открытие. Он говорил себе, что, может быть, у него еще вовсе и не рак, что он все-таки не медик и рискует поэтому вынести себе ложный приговор. А врачи… врачи тоже способны ошибаться. Потом, зачем бы они стали скрывать от него, как от ребенка, чем он болен в действительности?

Но пусть у него даже рак. Зачем пугать себя тем, что случится не сегодня и не завтра, а когда-то в будущем? Судя по книжным сведениям, рак болезнь затяжная.

Да нет, просто не может быть, чтобы вот так, вдруг, ни с того, ни с сего, пришла беда, когда он до краев полон энергии, жажды деятельности, жажды жизни. Люди умирали на полях сражений, и это была смерть во имя справедливости, смерть героев. Люди умирали, растрачивая свое здоровье на любимой работе, и здесь тоже была смерть, которая оставляла за собой чувство гордости и уважения. Но умереть так глупо, так нелепо в самом расцвете сил…

Николай вскочил и рывком сдернул с себя рубашку, майку. Он осмотрел свои плечи и грудь, сжал ладони в кулаки, отчего под кожей его заиграли упругие бугры мышц. Ударом кулака он оглушил бы лошадь, не то что человека. Его плечи выдерживали тяжесть пятипудового мешка, как пуховую подушку. В нем хватило бы силы на десятерых, а тут вдруг — «безнадежно».

И хотя где-то под сердцем продолжал оставаться кусочек льда, источавший вместе с холодом томительную тревогу, Николай заставил себя не думать больше о своей болезни и вернуться к повседневным делам. Это было нелегко, но он пересилил, прогнал прочь чувство страха.

Николай надел майку, неторопливо отточил карандаш, сдунул с чертежной доски резиновые крошки и наколол на нее лист ватмана. Пусть нет необходимой ясности в мыслях, пусть в движениях пальцев излишняя нервозность, но все равно он должен работать. Главное — не дать болезни опустошить себя и лишить интереса к тому, что до сих пор составляло дли него основное в жизни.