Несмотря на заверения, что со здоровьем у нее полный порядок, доктор наотрез отказывался отпускать Марию Анатольевну домой. А чего, спрашивается, лежать? Антибиотики докололи, таблетки можно и дома принимать. Она, конечно, ушла бы и без разрешения, но Валюшка и зять Алексей словно сговорились с доктором, не хотели слышать о ее возвращении домой.

– Не спеши, мама, не хватало еще осложнений, – твердила Валюшка.

Будь за окном лето, ушла бы, не раздумывая. Но зимой в тапочках на босу ногу и халате, пусть даже теплом, байковом, далеко не уйдешь. Вот и приходилось Марии Анатольевне вместо прогулки по любимому парку довольствоваться больничным коридором. Был он длинным, сто восемьдесят шагов в один конец, с большими окнами, выходящими на больничный сквер. Мария Анатольевна ходила туда-сюда и все думала, думала, думала… Думала она о том, чем еще помочь майору Щедрому и его другу, чтобы он оставил в покое бедняжку Стефанию. Да, она погорячилась, но ведь Марии Анатольевны не убыло от этой горячности. А даже если и убыло, то совсем чуть-чуть. Но зато, как верно подметил Ломоносов, ежели в одном месте чего убудет, то в другом – присовокупится. Вот и у нее, Марии Анатольевны, благодаря Стефании вроде как присовокупилось кое-что, о чем она запрещала себе думать, но все равно думала, ощущая при этом, как щеки начинают гореть, словно от жара.

– Бабушка! – раздался позади радостный мужской голос.

Мария Анатольевна обернулась.

– Айзек!

Когда бариста из кафе в парке впервые навестил Марию Анатольевну в больнице, оказалось, что не так уж она была не права, называя его Айзеком. Настоящее его имя – Абдулазиз.

– А как тебя звала бабушка? – спросила она.

– Азик. – Молодой человек улыбнулся.

– Можно я тоже так буду тебя звать?

– Конечно.

Оказалось, что Игнатова хотела сэкономить на налогах и Абдулазиз работал без официального оформления, нарушая таким образом не только Трудовой и Налоговый кодексы, но и миграционное законодательство. Последнее нарушение предусматривало огромные штрафы, но, так как Абдулазиз находился в кафе ночью и ранним утром, Стефания надеялась, что проверяющие в такое время спят. И тут появляется старушка с палками для скандинавской ходьбы и грозит полицией. Есть от чего потерять голову. Аффект – так охарактеризовал поведение Стефании Глеб (стоило подумать о хозяине хаски, как щеки вспыхнули, словно у гимназистки какой-то). У Глеба сын – юрист. Только он по хозяйственным делам, не по уголовным. Хотя, по мнению Марии Анатольевны, тут самое что ни на есть хозяйственное дело – две женщины подрались, бытовуха чистейшей воды. Конечно, не имей Стефания троих детей, вполне вероятно, что Мария Анатольевна палец о палец не ударила бы, чтобы защитить хозяйку кофейни. Но дети в ее глазах являлись таким веским аргументом, против которого любые доводы бессильны.

Каждый раз, сменяясь утром, Азик прибегал в больницу. В это время посетителей в отделение не пускают, но молоденькие медсестрички не могли устоять перед его улыбкой и закрывали глаза на нарушение им распорядка. Да и не особо он его нарушал. На пороге палаты или вот так, как сейчас, в коридоре, вручал Марии Анатольевне термостакан с «капучинкой» и пакет с выпечкой – свежим ароматным маффином или бубликом, щедро политым клубничной или шоколадной глазурью и посыпанным звездочками, или тоненьким печеньем с кунжутом (Азик называет его «сезам», и на вкус оно действительно напоминает восточную сказку), или большим печеньем из овсянки с орехами, изюмом и шоколадом.

Мария Анатольевна поначалу пыталась отказаться – цены в кофейне немаленькие, но Азик слушать не хотел. Кушай, бабушка, и все тут. Поэтому она смирилась, брала в палате свою чашку, отливала из термостакана немного горячего напитка, остальное отдавала Азику, и, устроившись на диванчике в предбаннике отделения, они пили капучино, закусывая сладостями. Мария Анатольевна каждый раз думала, что юноша предпочел бы что-нибудь посущественнее, и решила пригласить его на завтрак, как только окажется дома.

Сегодня в пакете Азика оказалось то самое печенье с сезамом. Откусив половинку и сделав маленький глоток капучино, Мария Анатольевна зажмурилась от удовольствия и вдруг, совершенно неожиданно, оказалась в парке. Темно, где-то вдалеке горят огни – там, за забором, улица. Почти как у Блока – ночь, улица, фонарь, аптека… Аптека? Зачем Щедрый, Рыбак и юноша в подштанниках приходили в аптеку? Наверняка не за лекарствами. Зачем тогда? Решение пришло мгновенно, даже странно, что так поздно. Она же еще тогда подумала, что аптекарша когда-то училась вместе с Софой. Наверняка она расскажет бывшей однокласснице, чего хотели от нее полицейские.

Взяв из пакета еще одно печенье, Мария Анатольевна быстро попрощалась с Азиком и поспешила в палату.

Разумеется, после ночного бдения за просмотром очередного детективного сериала София Денисовна еще спала, поэтому ответила лишь после седьмого или восьмого гудка:

– Ну что стряслось, Маша, чего тебе не спится?

Однако, узнав в чем дело, подруга мгновенно прогнала остатки сна и уже более бодрым голосом сообщила:

– Поняла тебя, Маша. Сейчас соберусь, закину чего-нибудь в рот и смотаюсь к Ленке, а потом к тебе. Пойдет?

Мария Анатольевна поняла, что Ленка – это и есть аптекарша.

– Пойдет.

Ну все. Теперь оставалось только дождаться приезда Софы. В том, что она обязательно разузнает хоть что-нибудь, можно было не сомневаться. Софа обладала хваткой медведя гризли, и на памяти Марии Анатольевны устоять перед ее натиском удалось только двоим – майору Щедрому и Ивану Рыбаку. Хотя юноша в подштанниках, доведись ему встретиться с Софой один на один, наверное, тоже не спасовал бы. Но не факт.