Дорожку к дому Маргариты Давыдовны Щедрый нашел без труда. Узкая – если понадобится двоим, то одному придется сильно прижаться к забору, – неизвестно когда в последний раз чищенная от снега. Сверху он покрылся коркой, на вид твердой, но, стоило майору сделать три шага, как нога провалилась по щиколотку.

Небольшой домик на задворках богатых особняков улицы Тихой гордо глядел на мир окнами, окаймленными белоснежными резными наличниками. Забора здесь не было. Взбежав на невысокое крыльцо, Щедрый поискал глазами звонок, не нашел и постучал.

– Заходи! – раздался из-за двери старческий голос.

Майор толкнул дверь и оказался в небольшой, жарко натопленной комнатке.

Прямо напротив двери стоял большой стол в окружении стульев с высокими спинками, а во главе его в кресле-каталке сидела полная женщина в черном платье и старомодной черной шляпке с самой настоящей вуалью. На вид ей было лет сто. Ну, может быть, девяносто девять.

– Здравствуйте! – сказал Щедрый, стягивая шапку.

– Здравствуй, сынок, давненько тебя не было.

Немного эксцентричная – так, кажется, сказала Алиса об обитательнице этого дома, – это было явным преуменьшением. С первого взгляда на приходящую няню Маргариту Давыдовну Щедрый решил, что бабуля явно съехала с катушек. Похоже, приходить сюда не стоило, пустая трата времени.

– Да ты не тушуйся, – по-своему трактовав его сомнения, сказала старушка. – Снимай обувку, проходи, присаживайся. Гостинцев, вижу, не принес. Ну, не беда. У меня полно всего. Не забывают детки, забегают, приезжают. Чаю будешь?

Щедрый помотал головой:

– Спасибо!

– А я бы не отказалась. Помнишь, где самовар стоит? Не могу вспомнить, как тебя зовут.

– Андрей, – сказал Щедрый. – И про самовар я не помню.

– Ну да ладно, я сама.

Она встала, заметно прихрамывая, и семенящей походкой отправилась в угол, где майор увидел дверь.

– Ты по делу или просто навестить? Хотя чего я спрашиваю? Раз с пустыми руками, значит, по делу. Иди, поможешь мне.

Голос у Маргариты Давыдовны был мягкий, словно сдобная булочка. Майор грешным делом решил, что самовар у нее такой же древний, как она сама, на дровах, но ошибся. Блестящий, с золотыми ручками, краником и короной наверху, сам черный, расписной, с красными ягодами и золотыми листьями, он включался в розетку.

– Неси на стол, – скомандовала хозяйка.

Ну как тут не подчиниться? Через пять минут Щедрый уже сидел за столом, перед ним на кружевной салфеточке стояла большая красная чашка, чуть поодаль – вазочка с пряниками и сахарница. Самовар пел песню, а Маргарита Давыдовна, вернувшись на свое место, с ироничной улыбкой рассматривала его.

– Большой вырос, большой. Рада, что не забыл. Меня никто из ребятишек не забывает, хоть раз в год, да появляются. А тебя уже лет пять не было. Или больше?

– А Ева Королева заходит? – спросил Щедрый.

– Чего это ты вдруг про нее вспомнил? – Маргарита Давыдовна уже не улыбалась, и голос не напоминал булочку, скорее черствый сухарь.

– Сам не знаю. – Закипевший самовар избавил Щедрого от необходимости что-то придумывать.

– Она летом приезжала, в августе, – сказала старушка, наливая кипяток в чашку майора. – Грустная была. Не с тем человеком связалась. Переживала очень, а расстаться не могла. Плакала, совета просила. А что тут посоветуешь? Сердцу ведь не прикажешь. Ты пряничек-то бери. Они свеженькие, сладенькие. Павлик Мухин на днях заезжал – помнишь Павлика? – принес. Настоящие, тульские.

Щедрый взял пряник, надкусил – правда сладенький, но уводить себя от интересующей темы в разговоры о неизвестном Павлике не дал.

– А Ева? Она на прошлой неделе точно не приезжала?

– Нет, на прошлой нет. Она же учится, у нее занятия. Ева у нас девушка очень ответственная, ни за что не пропустит уроки без уважительной причины. И потом, она зимой редко приезжала, лето любила. Озеро наше любила. Все сидела на скамейке и смотрела, смотрела, смотрела. Будто манила ее ведьма. Баба Шура – помнишь ее – поговаривала, что заберет она когда-нибудь нашу Еву к себе.

– Кто заберет? – не понял Щедрый.

– Так ведьма же, ведьма. Ты-то сам как? Женат? Дети есть?

– Нет пока.

– А почему? Ты собой видный, умом не обделен. А?

И тут майор, сам не зная почему, рассказал Маргарите Давыдовне историю своей безответной любви к генеральному директору «Кайроса» Кристине Светловой. Никому и никогда он об этом не рассказывал, понимал, что это выглядит глупо и нелепо с его стороны, и все равно рассказывал.

Наверное, потому, что слушателем бабуля была отличным. Внимала его рассказу с неподдельным вниманием, не перебивала, лишь кивала изредка.

– Вы, Андрюша, с Евой одного поля ягоды, – сказала Маргарита Давыдовна, когда он наконец излил душу и замолчал, попивая успевший остыть чай. – Неприкаянные души.

– Это как? – Щедрый почему-то даже обиделся. Для него это слово означало что-то вроде никчемного, бестолкового, беспризорного. Он непроизвольно приосанился, выпрямил спину, мысленно поправил узел несуществующего галстука.

– Да ты не серчай, внешне ты вполне благополучный, чувствую, начальником где-то служишь, финансами не обижен. Но ты и тебе подобные считают, что способны изменить этот мир, сделать его лучше, чище, добрее. И когда это у вас не получается, вы чувствуете себя виноватыми. Вы мечетесь, сражаетесь с ветряными мельницами, а в результате все больше и больше ощущаете свою бесполезность.

Щедрый хотел возразить, но Маргарита Давыдовна жестом остановила его:

– Не спорь со старухой. Доживешь до моих лет и поймешь, что я была права. А пока просто постарайся принять на веру, что переделать мир невозможно, а потому попытайся построить свой маленький мир, где ты будешь счастлив и спокоен. Только береги его и никого туда не пускай.

– Ева тоже себя считала во всем виноватой?

– А как ты думаешь? У нее на глазах погибли родители. Тетке она была совершенно не нужна. Просила я Маринку, чтобы отдала мне девочку, так нет же, переживал она, что люди скажут. Вот и жила бедная девочка вроде как с родными людьми, а вроде как одна-одинешенька.

Маргарита Давыдовна замолчала.

– Вы, случайно, не знаете этого человека? – Щедрый показал фото Герасимова.

Старушка долго всматривалась в него. Зачем-то посмотрела на оборот снимка, потом протянула, покачала головой.

– Нет, этот не из наших будет. А кто таков?

– Если бы я знал.

За столом снова воцарилась тишина. «Странно, – думал Щедрый, – меня она за своего признала, а Герасимова почему-то нет. Может, она своими считает неприкаянных, а Герасимов к этому разряду не относится?»

Майор понимал, что больше никакой информации он здесь не почерпнет, надо идти. Заехать в парк, узнать, как дела у водолазов, потом в управление, на совещание, после чего поехать в Матвеевск, пообщаться с родными Евы, с одногруппниками, подругами. Вот только уходить совершенно не хотелось.

Маргарита Давыдовна словно почувствовала. Предложила:

– Еще чаю?

Майор чуть было не согласился, но тут зазвонил его телефон. Извинившись, Щедрый провел пальцем по экрану.

– Товарищ майор, это старший сержант Поляков, – услышал он взволнованный голос. – У нас еще один труп в парке.

– Кто?

– Женщина, лет семьдесят, документов при себе нет.

– Еду. Проследите, чтобы никто из посторонних не подходил…

Слово «труп» он не стал произносить при Маргарите Давыдовне.

– Пошел я. – Щедрый встал. – Спасибо за чай!

– И тебе спасибо, что навестил старуху. Ты заходи, не забывай. И будь счастлив.

– Постараюсь, – пообещал Щедрый.