Во дворце Сада-на-Взморье не было магических лабораторий.

Зал, в котором обосновался Килч, напоминал огромную оранжерею и одновременно – одну из пещер под дворцом. Белые стены едва брезжили сквозь переплетённые корни и ветви – растения здесь словно забыли, расти им в глубину или ввысь, всё перепуталось. Среди ветвей и корней вспыхивали не зёрна силы, а целые гроздья, тяжёлые, истекающие медовым светом. В центре зала – обрядовый круг. Простой волнистый узор вился по краю бассейна с водой, неожиданно тёмной и очень холодной. Над этой водой зияло небо в таком же круглом окне – но не отражалось, вода оставалась чёрной. Окна поменьше рассыпались по всему куполу, в них взвывал ветер, швырял бледные блики. Подчинённые Килча сновали среди этих бликов бесшумными тенями, иногда замирали, чтобы зарисовать контур корней, переплести магической нитью, отщипнуть искру от медовой грозди. Даже эти люди, мастера над элементами, способные изменить природу металла, воздуха, огня, судьбы, стали похожи здесь на всех прочих жителей города, посвятивших жизнь возделыванию Сада.

Килч стоял над тёмной водой. Не сменил дорожного костюма, усталый и хмурый – казалось, он заблудился в лесу из легенды. Так оно, может, и было. Рядом застыл Гриз, в подрагивающей руке держал путевую книгу – новую, в мягкой коже, подарок Тории. Смотрел на Килча напряжённо и неотрывно, даже ноздри узкого носа вздрагивали – до того Гриз надеялся услышать от учителя какую-то новую правду, а может, и похвалу, но Килч его не замечал. Он рассматривал Анкарата с печальным сочувствием, так, словно решение Правителя было наказанием, приговором. Это бесило.

– Ты, наверное, уже понял: сила этой земли, – говорил Килч, как всегда спокойно и ровно, – сила каждой земли идёт от одного солнца, одного сердца. Дом так могущественен из-за того, что люди Первой ветви и старшей крови слышат именно эту силу, беспримесную, самую её суть. Ты тоже слышишь. Потому сумел сделать что сделал.

Килч столько раз обещал рассказать об этой силе и столько раз повторял «потом», что Анкарат совершенно уверился: это «потом» никогда уже не наступит. И всё-таки вот оно, наступило – после того, как Правитель сделал его остриём наступления, символом победы, после того, как дворец задрожал от голосов Отряда: «Анкарат, Анкарат». Кровь до сих пор шумела от воспоминаний, гордости, ожидания.

– Это всё я и сам понял.

Килч вздохнул:

– Хорошо. Значит, ты заметил и то, как эта земля отлична от нашей. Источник силы один, но другой голос, другая суть. Ты изменил её, твоя кровь бежит по её жилам, – широким жестом обвёл переплетение корней и ветвей, сияющих гроздьев, – но и голос этой земли проник в твоё сердце, изменил что-то в тебе…

– Нет, – перебил Анкарат, – моя воля сильней.

– Это не вопрос воли, – возразил Килч мягко. – Вся суть в том, как эта земля живёт. Как живут здесь люди. В Городе Старшего Дома мы привыкли сокрушать скалы, менять направление земных жил, переплавлять любые металлы и души людей. Здесь всё иначе. Люди и Благословение города растут рядом, продолжают друг друга, перетекают друг в друга. Их формы в постоянном движении, всегда в поиске лучшего пути. Вместе с договором, который ты заключил, ты забрал и часть этой сущности. Вероятно, было бы проще, если бы ты стал спокойнее и покладистей… но всё работает иначе. Ты прав, у тебя сильная воля. Но это значит лишь, что последствия будут непредсказуемыми. Кроме того… ты переплавлял свою кровь уже несколько раз. Это опасно.

Анкарат потянул воздух сквозь зубы, хотел возразить, но Килч остановил его коротким жестом:

– Испытание. Клятва. Это знакомые и понятные силы. Могут ранить, но не спорят друг с другом. Но сила, с которой связал тебя человек гарнизона… она старше города. С ней всё сложнее.

– Мы договорились, – буркнул Анкарат, – что не так? Это уже давно было. Со мной всё в порядке. Дарэш… эта сила мне помогает.

Угольный карандаш Гриза замер, а сам он впился вопросительным чёрным взглядом: что это? Имя? Анкарат закатил глаза: успокойся!

– …Помогает и направляет тебя, – договорил Килч резко и сухо, – но это не страшно. Это сила нашего города. Хочет того же, чего хочет наша земля.

Дарэш – человек, как и я, и да, у нас одна цель!..

Нет, промолчал. Пусть этот глупый урок поскорей закончится. Правитель велел выслушать Килча, сказал, это необходимо, чтобы двигаться дальше. Но что Килч может знать об опасностях, которые ждут в бою? А в других городах? Он их видел не больше, чем сам Анкарат.

– Но с другими землями всё сложней, – продолжал Килч, – нельзя ставить на сердце одну печать за другой, подбирая элементы по наитию, просто отдавая земле свою кровь.

– До сих пор отлично работало, – огрызнулся Анкарат.

А Килч шагнул ближе, схватил за плечи, встряхнул – как даже в детстве не делал, заговорил отрывисто, зло:

– Если продолжишь – умрёшь. Или сойдёшь с ума. Изменения будут спорить друг с другом, путать мысли, прожигать твои сны. – Отступил, выдохнул. – Никакая воля с подобным не справится. Ты должен научиться чувствовать элементы и изменять их до того, как они изменят тебя. Я пошёл бы с тобой, помог бы… но я нужен в городе. Несвободен. Гриз говорит, что справится… но я в этом сомневаюсь. Прости, Гриз.

– Я справлюсь, – Гриз откликнулся тихо. Зло чиркнул в книге, угольный карандаш сломался, осколок запрыгал по полу, плеснул в тёмной воде. – Зря не веришь. Это мой Путь.

Килч кивнул:

– Возможно. Жаль, Атши не захотела подняться к Вершине. Она помогла бы тебе почувствовать Путь лучше.

Гриз только неловко пожал плечами.

Килч помолчал. А потом произнёс горько:

– Лучше бы, Анкарат, ты был внимательней в детстве. Лучше бы Рамилат позволила учить тебя. Может… всё случилось бы по-другому. Ты мог бы стать кем-то другим.

Кем-то другим. Не оружием. Но кем? Мастером над элементами? Колдуном, книжным мальчишкой? Ну и чушь. Мама задумала эту судьбу Анкарата до того, как он появился. И этой судьбы он желал. Ничего другого. Так было всегда и так будет. Всё исполнится. Он станет свободен. И счастлив. Ещё счастливее, чем теперь.

Но Килч смотрел так тоскливо, словно терял собственного сына. Словно только теперь понял, что мальчик, которого он воспитывал с детства, никогда не продолжит его дело, никогда по-настоящему не поймёт. Совсем скоро может погибнуть. Сгореть.

И Анкарат пожалел его, не стал спорить.

– Если хочешь чему-то учить, лучше не трать время зря.

Килч усмехнулся:

– Да, действительно. Ты не меняешься.

В тот день Килч показал, как переплести силу Сада, текучую, чуждую чётким формам, в знакомые знаки, поймать значение её роста и увядания. Наблюдал в основном Гриз, чиркал в книге обломком угля, Анкарату же было скучно. Он даже ушёл бы, но Гриз становился всё бледней, чаще сбивался и ошибался – нельзя упустить момент, нужно увести его до того, как совсем себя измучит.

А потом Килч сказал: можешь не слушать меня и не наблюдать, послушай сквозь кровь, сквозь вашу связь.

Сквозь голос солнца.

Связь эта по-прежнему лежала в тени силы Правителя, безусловной, укрывшей город. Каждое прикосновение этой связи звучало обидой, потерей. Но Анкарат посмотрел на подручных Килча и то, как легко эта земля сумела изменить их движения, сделать похожими на садовников. Вспомнил сон о прежнем градоначальнике, вспомнил, как быстро его след растворился в глубинных водах. Подумал о новых землях. Жажда узнать их подхлестнула, заставила слушать. И Анкарат прислушался.

Перед ним вспыхнули сотни глаз, рядом с собственным сердцем забились сотни сердец.

Распахнулся тот миг, когда он, чужак, прижал к завязи открытую рану, рану с яркой, солнечной кровью.

И миг договора, когда прозвучал его голос – не голос, грохот грозы, что принесёт плоды тяжелей и слаще, даст силу ветвям и корням, голос, который нужно переплести с собственными голосами, забрать, присвоить, желаем тебя, иди к нам.

Миг, когда девочка старшей крови, золотая лоза, оплела его, напоила сладким ядом своей любви.

Миг, когда он стоял в зале не-жизни, в рубиновом свете, среди застывших в беспамятстве лиц. Анкарат видел себя глазами умирающего человека – и глазами города. Жёсткие волосы, как взъерошенная чёрная шерсть, резкие черты, свет глаз – дикий и яростный, яркая кровь, нет, проклятая, дурная, нужен нам, нет, всё разрушит, здесь кончается мир, отпустите меня, я ваш хозяин. Но голос сорванного плода городу неинтересен, город не слушает жертв. Слушает только тех, кто эти жертвы приносит.

Миг, когда ворота открылись и по улицам хлынул чёрный Рассвет. И сладкая вода стала огнём, земля – прокалённым камнем, всё плавилось и остывало, твердело, каменели жилы деревьев, волокна дворца, больно, больно, чужое! Как выжить, как найти форму, что смягчит эту боль перемен?

Во рту пересохло, гроздья силы, корни, ветви, лица Гриза и Килча – всё пульсировало, плыло. Во рту пересохло, Анкарат перешагнул ритуальную вязь, сел возле чёрной воды, плеснул в лицо. Легче не стало, холод ошпарил как жидкий металл. Обманул, обманул, отдал, лжец.

– Прости, – прохрипел Анкарат, – но я же с тобой.

Уйдёшь. Лжец.

Что-то сверкнуло на грани видимого – Килч выхватил из воздуха нить, оборвал.

Наваждение отступило.

– Об этом я и говорил, – сказал Килч так назидательно, что Анкарат глухо зарычал. – Город тебя поглощает, пьёт твою душу, заменяет своей. Представь, что случится, если подобных сил станет больше?

Вода снова стала холодной и сладкой, голос города отдалялся с каждым глотком. Боль уходила.

Никак не напиться.

И никак не прогнать мысль: боль заслужена. Пусть остаётся.

Ушли от Килча, когда потемнело небо в купольных окнах. Возвращались по белым тропинкам сада – те жемчужно светились, а вокруг гигантскими светляками рассыпались круглые сферы, полные мерцающими переливами. Синий, янтарный, лиловый – как ночное цветение. Жалящая злость земли давно схлынула, влажный воздух волнами нёс запах пыльцы, фруктов, надломленных трав и моря. Издалека, словно сквозь воду, шумел дворец. Отсветами по сердцу бежало эхо какой-то потасовки звена, звон оружия и кубков, смех. Высоко в башне горело тёплой звездой окно Амии. Чужой город показался вдруг таким близким. Спокойным.

– Здесь хорошо.

Гриз не откликнулся, и Анкарат обернулся.

Друг двигался сломанно, так, словно магические нити, сейчас невидимые, дёргали сустав за суставом, перетряхивали кости. Шаг. Ещё. Анкарат метнулся к нему, поймал, не дал рухнуть в белую пыль. Жемчужный свет и тени деревьев делали бледность Гриза совсем мертвенной, зеленоватой, подводной.

– Ничего, – прохрипел Гриз, – просто устал… пройдёт…

Анкарат стиснул зубы, обругал себя. Идиот! Так старался следить, чтобы этого не случилось!

– Ничего, – повторял Гриз, – только… отдохнуть…

– Заткнись и держись за меня.

Комнаты лекарей спрятались в глубине просторной террасы, укрытой навесом из дикого винограда. Его плети постепенно плотнели, светлели, врастали в стены. Всюду витал лекарственный запах, травянистый и едкий, свет множества колб, банок, чаш с измельчёнными, стёртыми в пыль, разведёнными в масле зёрнами силы. Лати принесла их в серебряной плошке, вручила Гризу и велела есть – медленно, по одной, пока в голове не прояснится. Гриз был почти без сознания, слушался механически.

Потом Лати отсыпала небольшую горсть и дала Анкарату:

– Ты тоже.

– Со мной всё нормально.

– Бери. Быстро. Ты тоже бледный.

Усадила их за длинный стол, на котором громоздились книги, белели листы с отдельными записями, лежали пучки трав и россыпи зёрен – всё в строгом порядке. Лати заглянула Гризу в глаза, оттянув одно, потом другое веко, приказала проследить за соединёнными пальцами.

Закатала ему рукав, протёрла мерцающим маслом воспалившуюся печать.

Потом серьёзно кивнула, предупредила:

– Нужно немного подождать.

Среди резных виноградных теней, в отблесках живительной силы города Лати казалась какой-то другой. Волосы больше не торчали сухой травой, лежали мягкими волнами. Надо лбом, чтобы пряди не лезли в глаза, Лати повязала прозрачный платок, отчего казалась старше и строже. Анкарат задумчиво разгрыз зерно – искристый вкус засахарившегося мёда обжёг, осветил мир.

– Всё хорошо у тебя?

Лати кивнула. Зацепила коротким взглядом, опустилась на скамью рядом, принялась что-то записывать в длинный свиток – быстро-быстро, летящей тонкой строкой. Её близкое тепло и тепло живительных зёрен как будто соединялись, погружали в покой.

И вдруг бросила грифель, развернулась к нему, спросила:

– А у тебя, Анкарат?

Строгий голос дрогнул, его имя она произнесла совсем как прежде – перекатывая по-кошачьи.

– Что у меня?

– У тебя всё хорошо? Ты этого хочешь?

– Чего?

Она закатила глаза, вздохнула:

– Того, что сказал Правитель. Стать остриём наступления и… всё остальное. Я знаю, ты должен хотеть того, что он скажет, и все вы… но… не знаю, как объяснить. Ты хочешь этого очень сильно? Ты счастлив?

Анкарат не успел ответить, она вскочила, потянула его за рукав – в сторону от Гриза, прочь с террасы, в сад, на воздух. А там заговорила ещё запальчивей и быстрей:

– Знала, что это опасно, хотела помочь и хочу, я за этим пришла в гарнизон. Но потом, когда вы с Гризом спустились к стенам города, и ты стоял там среди нитей и знаков, и по лицу у тебя текла кровь, а эти ребята, с которыми теперь служишь, – они бы убили тебя, разве не понимаешь? Так кричали на празднике: «Анкарат, Анкарат!» – но они бы убили тебя, я видела. Это такой чудесный город, каждый вдох лечит, и здесь столько сердец, я не думала, что где-то может быть так хорошо. Зачем изменять его? Зачем менять другие земли? Прости, прости, прости… я просто хотела знать: это то, что ты хочешь? Именно так?

В светлых глазах вскипали слёзы. Больше Лати не казалась изменившейся, взрослой – это вновь была девочка, что плакала когда-то в лечебном покое гарнизона из-за того, что верила, будто подвела его. Анкарат не понимал её слёз. Как и тогда, она была ни в чём не виновата.

Вспомнилось и другое. Покрытая копотью крыша, запах пожара.

Зачем тебе обязательно нужно… что-то менять?

Тогда он верил, что перемены только к лучшему.

А теперь?

– Может быть, – сказал Анкарат, – не совсем так. Но другого способа я не знаю.

Лати всхлипнула и вдруг шагнула ближе, спрятала лицо у него на груди. Анкарат обнял её, руки показались вновь неуклюжими, слишком грубыми. Она была такой хрупкой, вся из острых углов и пахла едкими травами, солью.

– Не тревожься обо мне. Всё так, как должно быть. Я счастлив.

Где-то в прошлом, в квартале отверженных, Ским спросила: разве этого недостаточно?

Тогда Анкарат не нашёл правильных слов.

Зато теперь знал, что нужно сказать.

– И если… тебе так нравится этот город… останься здесь. Не нужно идти дальше.

Она не ответила. Выдохнула полуслышно:

– Ты такой дурак…

Отстранилась, оттёрла слёзы злым, резким движением, бросила:

– Твой друг, наверное, уже очнулся, – и скрылась в виноградных тенях.

– Эта девушка мне не нравится.

Так чеканно, так ясно – Анкарат вскинулся, уставился удивлённо. Вид у него, наверное, стал глупый донельзя – и мама протянула руку, потрепала по волосам, объяснила:

– Сестра этого предателя, Тории. Амия. Она тебе не подходит.

В этих светлых стенах, в жемчужном сиянии, среди цветов срезанных, живых, плавающих в чашах из белой кости и серебра, среди хмельных, сладких запахов Рамилат казалась лепестком пламени. Рдяные одежды, блеск и звон украшений и амулетов, порывистые движения. Пока мама отдавала распоряжения слугам, металась по комнате, смахивая со стола записи и осколки незнакомых минералов, освобождая для Анкарата место на низкой кушетке возле себя, в голове колотилось: она пламя, всё здесь сожжёт. После она устроилась рядом, взяла за руку, спрашивала о пути и сражениях – ни одной истории не дослушала, каждую обрывала новым вопросом. Но это было не важно. Свет её глаз был такой счастливый! И жесты, слова – всё как будто бы стало чуть мягче, спокойней, чем прежде. В её порывистости не было больше боли.

Анкарат вспоминал, как мама плакала в прежнем доме, как не могла коснуться земли и как Правитель запер её за тяжёлой дверью в саду на краю Ступени; вспомнил то, что увидел во время Испытания, – её отчаянье, её кровь, ритуальный круг. Они и теперь как будто остались вдвоём в этом круге, среди ритуала – но цель ритуала исполнилась. Анкарат коснулся своей судьбы, мама была счастлива.

Когда ей надоело спрашивать и не слушать, мама заговорила о другом ритуале, том, что связал её судьбу и судьбу Правителя. Такой жаркий день, столько людей – везде, везде люди!

Мимолётно кольнуло: столько людей, а я всё пропустил, ничего не видел. Её жизнь проходит теперь вдали от меня. Но в потоке рассказа эта печаль померкла. Мама говорила: всюду стояли чаши огня, помнишь, как в том нашем доме, но чаш было множество, пламя лилось между ними не нитями, настоящими реками, казалось, Ступени, все улицы – всё отлито из солнца, казалось, Вершина у нас за спиной обратится огромным костром, столпом до неба, два солнца, небесное и земное, соединятся, ах, что же я, они уже соединились, соединились в тебе, – и рассмеялась, взъерошила Анкарату волосы, погладила по щеке. Такая счастливая! Вновь вернулось: Правитель взял его за руку, сказал, хорошо справился, молодец, а теперь мама так счастлива, говорит так, как обычная мать может говорить с любимым сыном, так же гордится. Что за глупые вопросы задавала Лати? Конечно, Анкарат счастлив, конечно, всё так, как он хочет.

А теперь мама вдруг сказала, что Амия ей не нравится.

– Почему?

Она задумалась, чуть нахмурилась, коснулась губ пальцем. Потом улыбнулась:

– Ты не захочешь слушать. Любит себя сильней, чем тебя. Понимает, кто ты… но не так. Неправильно. Я видела, как она стояла там, среди Отряда. Ей бы любой подошёл.

Она хотела продолжить, но Анкарата обожгли эти слова, он вскочил с места, зарычал:

– Неправда! Она смотрела только на меня! Она вышла ко мне, когда я её позвал, открыла ворота! Ждала меня, пошла против родного отца, ты не видела его, а я видел!..

Он задохнулся гневом, сбился, совсем рядом мелькнули слова прежнего градоначальника: всегда искала силу, Дарэш процедил привычное: «Опасная девушка».

Анкарат обругал их обоих и договорил:

– …И Амию видел сквозь сердце города. Она меня любит.

Любит сильнее, чем ты.

Рамилат рассмеялась, поймала его руку, раскачала легко, беззаботно:

– Я сразу сказала: ты не захочешь слушать. Ничего страшного. Пока она тебе не мешает, всё хорошо.

Анкарат выдохнул, злость жгла, кипела, и прикосновение тоже. Но ладонь он не отнял, снова сел рядом:

– Я хотел поговорить о другом.

Мама склонила голову к плечу, вскинула брови:

– О чём же?

Он крепче стиснул её пальцы:

– Освободи Гриза.

Свет маминых глаз подёрнулся зыбью, стал колючим, прежним, плохим. Таким же стал голос:

– Что?

Гриз предупреждал, Анкарат и сам знал: так закончится эта попытка. Не из-за жестокости или перепутанных мыслей. Просто мама слишком любила своё волшебство, всё, что удавалось сотворить из воздуха, силы, любых элементов, судьбы и крови. Она не отступится. Но он должен пытаться. Теперь ведь она так счастлива. Что-то должно было измениться.

– Освободи от твоей печати. Она его мучает. Ему больно.

Вдох, другой, Рамилат смотрела недвижным остывшим взглядом. Зрачки сузились, губы сжаты.

Дрогнули.

И раскрылись в улыбке.

Рамилат рассмеялась – взахлёб, запрокинув голову, украшения в её косах, бусы и серьги звенели, стучали.

Стучала и колотилась ярость в висках:

– Что смешного?

– Думаешь, я его заставила? Заклеймила против воли? Правда? Что же, давай позовём его, давай спросим!

Вскинула руку – вокруг пальцев вспыхнули нити, закружили вихрем, сложились знаком печати.

– Сейчас он придёт.

Гриз появился неслышно и казался ещё бледней, чем вчера у Лати.

Рамилат поманила его – движение ласковое и лёгкое, но нити в воздухе вспыхнули, натянулись. Гриз дёрнул щекой, ссутулился. Подошёл.

– Анкарат хочет, – она говорила так нежно, – чтобы я расплела печать. Что думаешь, мой хороший?.. Так и поступим? Не будем его расстраивать?..

Гриз молчал. Опустил голову так низко, что длинные пряди скрыли глаза. На щеках багровел румянец – лихорадочный, нездоровый. Таким Анкарат не видел друга никогда. Прорычал:

– Зачем ты его мучаешь?

Рамилат фыркнула:

– Ну же, Гриз! Мне несложно её расплести. Так и сделать?

Гриз выдавил что-то неслышное. Мама поднялась, шагнула к нему, встряхнула его запястье, обнажая печать:

– Не бубни. Скажи чётко.

Печать пульсировала, горела. Гриз медленно поднял голову. Болезненный, чёрный взгляд, губы сжаты злой нитью.

– Не надо. Оставь. Она мне нужна.

Мама бросила его руку, опустилась возле Анкарата, обняла за плечи:

– Видишь ли, твой друг сам меня попросил.

– Что?.. Зачем?..

Она улыбнулась:

– В этой печати часть моей силы. Как думаешь, почему его знаки стали настолько искусней? А остальное… ты не захочешь слушать. Уйди, устала от тебя, мне нельзя так уставать, исчезни.

Коридор обнимал эту часть башни плавным широким кругом, спускался мягко, словно тёк вниз, к земле. Шли молча – Анкарат впереди, Гриз чуть отстал. Как тень. Как всегда. Молчание давило, грызло. А ещё сильней – непонимание. Шаги гремели, катились по белому камню. Громче ударов сердца.

Двадцать.

Тридцать.

Нет, так не пойдёт.

– Зачем ты наврал? – Анкарат развернулся. Гриз сделал ещё пару шагов – развинченных, чуть сломанных. Замер. На расстоянии шага или удара, по-прежнему глядя в пол, пряча глаза, лицо в лихорадочных пятнах.

– Я хотел рассказать… но ты услышал по-своему. Я не собирался врать… но ты… ты бы не понял, – распрямился, взгляд потухший и чёрный, губы дрожали. В голосе перемешались вина, обида и злость, и Анкарат вдруг понял: впервые Гриз говорит так искренне. – Тебе всё легко даётся. Ты бы не понял этого никогда. Ты не представляешь, что значит жить в каменном мешке, среди силы, для которой ты просто пыль. С которой не можешь соприкоснуться, не то что направить. Когда получаешь шанс… а человек, у которого учишься, смотрит на тебя как на руду без искры. У тебя всё по-другому. Ты можешь позвать огонь – и вот он, в твоей ладони. Можешь заговорить с городом – и тот ляжет к твоим ногам. Обратиться… к подземному солнцу… и оно ответит тебе. Когда я тебя увидел… когда ты со мной заговорил, позвал…

Он выдохнул – резко, рвано. И договорил:

– Я хотел, чтобы это был мой путь тоже. Что ещё я мог сделать, чтобы это стало возможным? Я уже говорил – мне эта печать не мешает. Я хочу пойти с тобой дальше, но без неё буду бесполезен.

Анкарат не знал, что ответить. Не понимал, на что злится сильнее – на то, что Гриз заставил его считать маму такой жестокой? На обман? Или на то, что совсем не жалеет себя – и ради чего? Даже не ради своей судьбы и дороги.

– Но она мучает тебя, – произнёс безнадёжно, – убивает.

– Ничего, – процедил Гриз сквозь зубы, – не убьёт.

Зал с колоннадой, где в прошлую Сердцевину градоначальник чистил гранат и тянул ритуальные речи, изменился, кажется, сильней, чем весь остальной город. Может, потому, что Анкарат запомнил зал полным воздуха и безмятежности. Может, из-за того, что магия двух земель сплеталась здесь быстрей и плотнее.

А может, из-за Правителя.

Лучи, штриховавшие зал широкими полосами, и камень, и пышный прибой цветущих деревьев, и, кажется, даже полоса моря за ними – всё пронизывал янтарный, горячий свет, свет шестиугольного огненного ока. Свет, всё ещё чуждый белой кости дворца. «Здесь всё тонет в магии», – сказал Гриз когда-то, и теперь эта магия проявилась, горела. Как кровь в воде, как элемент под воздействием реагента.

Круглый стол укрывала карта, желтоватая, словно бы слишком хрупкая. Тень Правителя лежала на ней, всё пространство от Сада-на-Взморье до Города Чёрного Огня потонуло в этой тени. Аметран остановился напротив, рассказывал о наступлении, о том, что удалось узнать от лазутчиков и торговцев относительно обороны других городов, и, конечно, о том, как Анкарат безрассуден, как опасно и своевольно он себя ведёт. Анкарат смотрел на него исподлобья, но не спорил. Всё равно прав был он, а не Аметран. Кроме того, сама решимость так спокойно и равнодушно оспаривать решение Правителя почти завораживала. Наступление ведь уже доверили Анкарату, все слышали: с ним сила солнца движется верным путём. Но Аметран обещал сказать о своих сомнениях и от этих слов не отступал.

– Он слишком рискует. Если на незнакомой земле встретится с силой, которая откажется ему подчиниться, – голос его двигался ровным потоком, ни единой волны, – он не отступит. Сгорит.

– Это теперь не твоя забота, – отозвался Правитель, – пусть делает что умеет. И ты делай что умеешь. У тебя хорошо получается планировать, этим и займись. Анкарат мыслит не очень сложно, его поступки легко предугадать. Включи это в общий план действий. Так вы будете помогать, а не мешать друг другу.

Злость от того, что Правитель говорит о нём как об элементе или копье, брошенном в цель, брезжила далёкой зарницей. Нужно выдержать этот разговор, запомнить ближайшие планы, может, даже выслушать Аметрана, чтобы сказать о важном. Янтарный свет, шум деревьев под ветром, слитный с дыханием моря, набегающим, отступающим, – всё напоминало об Амии.

Вчера, расставшись с Гризом, Анкарат кружил по дворцу – долго, бесцельно. Мелькали мимо птицы и листья на стенах, живые цветы, небо в высоких окнах. Силуэты слуг стирались с пути стремительными миражами. Вспыхнул в мыслях голос Иртраны: «Ты где, ждём, приходи», – но Анкарат огрызнулся: «Потом». Кто эти люди? Что знают о нём? Части сложного механизма Отряда, элементы, сплавленные с ним вместе. Но друзья ли? Способны ли правда понять так же, как Гриз? Гриз, сумевший увидеть суть его сердца в самую первую встречу, издалека, Гриз, даже теперь желавший продолжить путь рядом с ним. «Ты бы не понял» – так он сказал, и то была правда. Анкарат действительно не понимал его, а увидел это только теперь. Видел только страх друга, сомнения, слабость, но не представлял по-настоящему, на что он способен.

Попытался мысленно отгородиться от голосов Отряда, и дворец как будто растворился в тенях – белизна его посерела, отдалились звуки. Всё меркло и меркло, в какой-то миг потемнело совсем. Очнулся Анкарат оттого, что золотые глаза Проклятья вспыхнули на расстоянии шага, почувствовал его пульс под ладонью. Вокруг лежали пещеры, где зреет сила, здесь Анкарат был в самую ночь, в прошлую Сердцевину. То самое место, что первым отведало его кровь.

Прислонился к стене, опустился на влажную землю. Голос города плыл над ним, сквозь него, целительный, светлый – но уже чуть другой. Заярчившийся, жгучий. Стук собственного сердца рассыпался звуком всех сердец Сада.

Так легко.

Так легко позабыть обо всём.

Может, минула дюжина ударов сердца, а может, тысяча. На пологом спуске в пещеру замерцал искристый силуэт – светлый, словно сплетённый из пульса города.

Солнце и золото.

Амия.

На миг запнулась, остановилась – и сразу скользнула ближе, обняла его руку. Застучало так близко сердце, забился взволнованный шёпот: что ты, почему здесь, что случилось? Анкарат рассказал обо всём: о квартале, о маме, об Испытании и смерти Китема, о клятве, о том, что совершил Гриз, о том, что печать убивает его. Сила города шумела в голове как вино, слова путались, он сбивался, хотел остановиться, но город слушал, и Амия слушала. В её тёплых глазах плескалась тревога, ресницы потемнели от слёз, и несправедливые мамины суждения подхлёстывали говорить дальше – к счастью, о них Анкарат сумел промолчать.

Но стоило сбиться – все слова иссякли, словно Анкарат отсёк их от себя. Амия скользнула к нему на колени, коснулась лбом его лба. Поцелуй её был светлый, яркий, целительный. Голос города закружил, закачался вокруг, Анкарат прижал Амию к себе, его и её пульс переплелись, оба их сердца звучали с сердцами Сада, и Сад расцветал, набирал силу, уходил на глубину и начинался снова, снова, снова – как и они.

После Амия сказала: ты столько пережил, ты такой сильный. Сказала: твой друг верит в тебя, потому пошёл за тобой и продолжит идти, он видит, какой ты на самом деле, он не отступит и не предаст. Это его выбор. И, помедлив, прильнув щекой к его груди, так тихо, словно хотела поговорить с его сердцем, прошептала:

– Я знаю, ты уйдёшь, но пусть мы встретимся снова, хочу это чувствовать, быть с тобой.

Сказала всё, что он желал услышать.

До сих пор они не говорили о расставании, и оно словно не существовало – Анкарат стыдился, что не задумался раньше. Утром отправился к Тории – тот проводил время в одном из внутренних садов дворца. Как и в зале, где обосновался Килч, растения здесь сплетались прямо на белом камне, кажется, росли из него, но ощущение магии оставалось разбавленным, подслащённым. Солнце било в полукруглые огромные окна, всюду слышался плеск воды, сам Тория устроился в беседке из светлого дерева с вином и парой наложниц – когда появился Анкарат, обе исчезли, как сорвавшиеся с ветвей птицы.

Не окружённый людьми Отряда и полупьяный, Тория выглядел ещё более жалким – уже не заложник и точно не градоначальник, просто растрёпанный тип с масляными глазами и в пёстрых тряпках. Противно, что он может решать судьбу Амии – но как иначе, всё-таки старший брат, отвечает за город, дворец, всё, что в нём есть.

Анкарата он слушал рассеянно, запивал кивки прямо из кувшина и никак не мог остановить взгляд:

– Что, хочешь связать свою судьбу с Амией? Молодец, честный малый… Пусть наша земля на тебя и… и… злится… но какой выбрать ритуал? Ваш или наш? Они отличаются? Никогда этим не интересовался, а теперь… – Рассмеялся, икнул, глотнул вина – и вдруг поперхнулся, сбился: – Подо-жди, нет, что-то не так… точно! Ты должен спрашивать не у меня. У вашего… нашего… у Правителя. А так, я не против. Хочешь выпить?

Анкарат отказался, решил: рядом с этим уродом Амия жить не будет.

Попросил о встрече с Правителем – и теперь выслушивал, как Аметран пытается доказать, что доверить Анкарату ответственную задачу – излишний риск, что без должного руководства его поступки легко предугадает не только он, но и любой противник.

– Не твоя забота, – повторил Правитель. – Пока думай о том, как научить чему-нибудь местных и сформировать новые звенья Отряда. С ними может возникнуть куда больше проблем, чем с Анкаратом. Верно? Ты ведь не собираешься создавать Аметрану проблемы нарочно?

Произнёс насмешливо, так по-человечески. Анкарат мотнул головой:

– Если он не будет мешать.

– Вот и славно. Можешь идти, Аметран. Потом обсудим подробнее.

Аметран чиркнул по лицу Анкарата мёртвым выцветшим взглядом, сдержанно склонил голову и исчез.

Правитель задумчиво смотрел на карту. Воздух сгущался, его тень лежала поверх очертаний земли как широкая пропалина.

– Сильно волнуется за тебя и твоё звено. Трогательно. О чём ты хотел поговорить?

– Мой друг, Гриз…

– Мальчик из древнего народа.

– Да. Ему тяжело из-за печати. – Анкарат злился на себя, что заговорил об этом, ведь Гриз верил: печать необходима. Но как промолчать? Должен быть другой путь, без клейма и страданий. – Килч должен был рассказывать. Гриз ведь уже доказал свою надёжность?

Правитель отсёк вопрос тяжёлым жестом:

– Ты доверчивый. Доказать тебе надёжность несложно. Я сужу иначе. Но не волнуйся. Килч поможет ему. Если твой друг способен справиться с силой, это случится здесь. Если нет… когда просил Рамилат о печати, сказал: «Жизнь без магии мне не нужна». Его выбор. – Помедлил, нахмурился: – Но это не всё. Ты хочешь что-то ещё.

Несправедливость ответа царапала, жгла, но когда будет другой шанс поговорить с ним?

Анкарат глотнул золотого воздуха, прислушался к сердцам города, к солнцу.

Признаться в этом Правителю оказалось сложней, чем Тории.

– Хочу связать судьбу с судьбой Амии. Ритуалом.

Об этом ли она говорила? Не знал точно, но верил: их мечты так же слитны, так же перекликаются, как стук сердец в сиянии силы города.

Правитель повернулся к нему. Его черты, словно вырубленные из солнечной руды, в здешнем свете казались ещё грубее и резче.

– Сильно этого хочешь? Уверен?

Что-то сквозило в его голосе незнакомое. Что-то, похожее на сочувствие.

– Да.

Правитель молчал. Его сила плавила свет, проникала всё глубже в землю, меняла русла потоков на глубине. Двигалась к солнцу – сквозь ветви и корни, сквозь стук сердец города, сквозь их шёпот.

Анкарат слушал, как движется эта сила, стиснув зубы и кулаки. Ждал ответа.

И Правитель ответил.

– Сначала, – обрушилось приговором, – исполни свою судьбу.