Знакомый уступ над открытой жилой.

Кровь земли, золотой свет. Теперь Анкарат видел: это и правда сияющий голос солнца.

В этот раз пробрался сюда тихо. Никто не окликнул в квартале, никто не заметил в привычном чаду и шуме каньонов. А может, он сам никого не услышал и не заметил.

Ложь Амии, растревоженный стук самоцвет-сердца, следы чар лазутчика, перемешавшиеся со следами пожара, «пусть каждый отвечает за себя», его обещание, его цель – всё связалось тяжёлым, горьким узлом в груди, чернило мир вокруг.

На ладони лежали крупицы силы чужой земли, пропитывались кровью. После прикосновения Амии засияли ярче, словно она открыла их суть.

Такую же, как суть земли, что лежала вокруг.

Огонь, кровь и воля.

Сила изменений.

Пока живёшь, можешь решать, как она движется.

Договор между землёй и кровью.

Который Анкарат изменит.

Он сделал долгий вдох и бросил в открытую жилу искры, соединённые с кровью.

Вдох, другой – ничего не менялось. Сердце стучало медленней, тише. Вдох. Вдох. Вдох.

И тут – вспыхнуло золотом!

Схлынул гул, растаял тяжёлый чад, воздух стал лёгким и сладким, не муторной сладостью шельфа, нет, весенней, прозрачной сладостью. Анкарат привык видеть, как от Вершины поднимается солнце, но теперь, теперь оно поднималось из глубины каньонов, из сути родной земли, ничейной земли, его земли. Поднималось – и золотило камень, и оживляло землю.

И Анкарат последовал за солнцем.

Он шёл, и с каждым шагом квартал менялся, оживающий, облитый светом, новый.

Путь преградила тонкая тень, нет, не тень, веснушки, янтарные заколки в косах: что это, что ты сделал? Позже, Ским, всё будет хорошо, уже скоро, я обещаю.

Солнце вело его.

Прежний дом, гулкий, тёмный, но тёмный только на миг, стоило переступить порог – осветился. Когда-то мама боялась его покидать, боялась коснуться земли, но теперь сила этой земли сияла, жила, хлынула, затопила комнаты. Атши вышла навстречу, показалась вдруг совсем юной – потерявшаяся кочевница засмотрелась на солнце. Глядела одичалыми, сияющими глазами, заговорила на своём языке. Ты это сделал. Да, да, сделал. Осталось ещё одно, только одно.

Килч застыл в дверях мастерской.

– Мне нужны твои знаки, – сказал ему Анкарат, – иди за мной.

Килч медлил, но совсем недолго. Лицо его стало отчаянным, непреклонным.

В пропасть всё это. Её всё равно здесь нет, нечего больше хранить, нечего бояться. Помогу хотя бы тебе. Если тебе не помочь, ты сгоришь.

Анкарат не знал, говорил ли Килч вслух или нити магии дрожат звуками его мыслей. Неважно, ведь то была правда. Он видел правду.

Остановились у границы квартала. Граница дрожала и дребезжала, но оставалась прочной.

– Когда мы начали восстанавливать силу этой земли, – сказал Килч, – когда я рассказывал тебе о знаках, я сказал: «Это начало». То, что ты хочешь сделать теперь… может быть, это конец.

Нет, не конец. Мне нужны твои знаки. Начинай.

Килч рисовал размашисто и легко, сильными точными движениями. Когда он закончил, Анкарат снова отдал земле кровь и вторую половину живых искр.

А потом позвал солнце.

В этот раз не было тишины, не было места для вдоха.

Мир полыхнул, мир менялся, менялась сама суть земли.

Граница, когда-то отрубившая землю отверженных от города и его силы, исчезла. Город сиял и длился теперь до самого края каньонов. Люди выходили из домов, смотрели вокруг и в небо. Их судьба изменилась. Их земля изменилась. Анкарат сдержал обещание.

Но останавливаться не собирался.

– Пойдём со мной, – он обернулся к Килчу. Тот смотрел с незнакомым, чудны́м выражением, словно кого-то узнал или вспомнил. – Твой приговор исполнен. Тебя должны простить.

Гриз ждал возле ворот. В первый миг Анкарат его и не заметил – мир сиял нестерпимо, все мысли, движения, удары сердца стали огнём, всполохами солнца. Не забыть себя, не потерять в этом весь мир обновлявшем свете оказалось сложнее, чем в темноте каньонных пещер. Чудилось: вокруг только путь к древнему городу, дороги, ещё не обросшие плотью улиц, впереди – жизнь, сверкающая славой, впереди – Вершина.

Нет, снова память самоцвет-сердца.

Или..?

Гриз мелькал где-то за краем этого мира, похожий на один из своих угловатых-угольных знаков, пытался говорить с Анкаратом, но Анкарат не слышал. Килч что-то объяснял Гризу, но тот всё повторял: что теперь будет? Килч отвечал: случится то, что должно случиться. В этом городе не бывает иначе.

Но чем выше они поднимались, чем ближе подходили к Вершине, тем яснее и чётче становился мир. А как только ступили в Четвёртый круг, золотой морок новой силы рассеялся. Теперь Анкарат видел, как бледен Гриз, как кривятся у него губы, как он расчёсывает запястье. Видел, каким отрешённым стал Килч. Неузнаваемым и бесстрашным. Килч не боялся ни судьбы, ни потерь.

Но главное – Анкарат видел Вершину.

Стены её горели, казались окаменевшим огнём. Грубый, рубленый силуэт, словно вытесанный из солнца.

Город Старшего Дома высок, но сейчас, вблизи, Вершина казалась выше его, огромней. Затмевала мир. И правильно. Вершина и есть Старший Дом. Сердце земли.

Он решил, что окажется здесь, – так и случилось.

На грубых высоких ступенях, ведущих в жерло Дома, Анкарат остановился. Обернулся:

– Помнишь, мы стояли на крыше, смотрели вверх? Вот же мы, здесь.

Толкнул Гриза в плечо, чтобы подбодрить, а тот запутался в шагах, оступился, и закивал, и заговорил: но что теперь будет, после того, что ты сделал, это же…

Анкарат не слушал. Он смотрел на город, искал глазами квартал отверженных – и не видел. Только свет каньонов отсекал город от горизонта и чужих территорий.

Свет каньонов – и новый, сегодняшний свет.

Тот, который он создал.

Всюду здесь были люди Отряда, молчаливые, вооружённые – Анкарат не представлял, что существует столько видов оружия: казалось, у каждого свой клинок, свой доспех. Но все эти клинки и доспехи звучали вместе – знакомым, накатывающим гулом стихии, но умноженным тысячекратно. Источником этого гула были не только люди и их снаряжение. Стены усиливали его, продолжали. Стены, обагрённые светом огня. Огонь Старшего Дома был алее и горячей, как и весь воздух вокруг. Всё пропитывали цвета Жатвы.

Люди Отряда здесь были повсюду, но никто не остановил, не окликнул, будто все знали об их появлении. Килч, распрямившийся, равнодушный к любой грядущей судьбе, показывал путь. Гриз отставал, почти крался. Анкарат видел, как ему хочется развернуться, бежать обратно, вниз, вниз и вниз, или хотя бы скрыться за одним из рубленых поворотов, затеряться в пылающем Доме.

– Успокойся ты, – бросил ему Анкарат, – всё хорошо будет.

Слова упали эхом таких же слов из пещер, и, как тогда, Гриз ответил затравленным взглядом, даже не кивнул в ответ, снова скривился. Но остаться на перекрёстке широких, как улицы, коридоров Старшего Дома было, наверно, страшнее, чем на перепутье в каньонах. Гриз не сбавлял шаг, на это ушла вся его храбрость. Даже знаки не повторял, наверно, их вышибло страхом из головы.

– Ты понимаешь, что сделал? – зашептал пересохшим горлом. – Изменил очертания Города. Это… это…

Анкарат стиснул зубы.

Это то, что всегда собирался сделать! Зачем был рядом всё это время, зачем помогал, если это так страшно? Но Анкарат давно понял: страх затмевает другу разум, он не властен над этим.

– Я исполнил то, что обещал. Волю земли.

Произнесённые здесь, эти слова наполнили новой силой. Конечно, Анкарат понимал, о чём говорит Гриз, чего боится: границы города священны, только Правитель вправе менять их. Но здесь, в сиянии этих стен, в сиянии новой силы, в сиянии солнца, что стало теперь не подземным, звучало вокруг – все эти правила и запреты казались неважными, созданными не для него. Может, и разумно было бы хоть немного встревожиться, но он не мог. Ему нравился Старший Дом, его огонь, багряные стены, шум оружия, барельефы с картами, древними записями, схемами улиц. Дом походил на огромный военный корабль. Как только Амия решилась сюда вернуться? Какая она всё-таки смелая.

– Сюда, – Килч толкнул обитую медью дверь.

Именно Амию Анкарат увидел первой в распахнувшемся навстречу пространстве. Как золотой луч, прозрачный и тонкий, она сияла посреди огромного зала, склонив голову, уронив руки плетьми. Вокруг зиял круг тишины, накалённого молчания.

Молчания собравшихся. Здесь были Ариш, друзья из квартала, Шейза и несколько других ребят из гарнизона, воины Отряда, знакомые и незнакомые, ещё какие-то люди. При появлении Анкарата их молчание тронула рябь, но сразу стихла. Словно камень упал в глубокую воду.

Здесь была мама – Гриз сразу метнулся к ней, эхо торопливых шагов рассыпалось по залу, зашуршал его шёпот – зал выхватывал звуки, оставлял только их форму, не суть. Мама встрепенулась, махнула Килчу, но тот не ответил, даже на неё не взглянул. Он смотрел на Правителя.

Как и на Скале Правосудия, Правитель замер, опустив ладони на меч. Анкарата он словно и не заметил. Это его молчание гасило все разговоры, а может быть, даже мысли.

– Мы собрались, чтобы установить связь лазутчика и Сада-на-Взморье – или отсутствие связи.

Зал был огромен, и Старший Дом был огромен, но его голос… этот голос был больше, шире, он вбирал в себя свет и огонь, силу камня и солнца. Слышалось: одно слово – этот голос обрушится, в его воле – обрушить весь город по одному слову.

«Это место его силы, – забилось самоцвет-сердце, – место его крови. Ты тоже так можешь».

Кто-то отодвинул Анкарата с пути, загремели доспехи и цепи. Люди Отряда привели лазутчика. Лохмотья совсем истрепались, всё лицо в кровоподтёках. Весь высохший, почерневший, как след его магии. Проходя мимо Анкарата, запнулся о собственную ногу, потом вскинулся – и улыбнулся, такой же чёрной улыбкой, губами в запёкшейся крови. Сейчас, вблизи, Анкарат увидел в его волосах костяной амулет, чем-то знакомый, но бурый и грязный – никак не узнать, не рассмотреть знак.

– Ты… здесь… молодец, – сипло выдохнул лазутчик.

Анкарат не знал, что сейчас сильней: злость на этого человека или жалость к нему.

Цепь дёрнули, лазутчика потащили в центр зала, швырнули на пол перед Амией. Та вздрогнула, отступила на шаг. Анкарат подошёл ближе, увидел, как дрожат её пальцы, как огромны стали зрачки.

– Амия. Дочь Сада-на-Взморье, – прогремел голос Правителя, – знаешь этого человека?

Воля его была неизбежна, весь Дом – его воля и сила.

Нет. Анкарат стиснул зубы.

Нет, моя воля здесь не исчезнет. Я останусь собой. Я помню Скалу Правосудия. Он просто человек.

Сказать бы об этом Амии!

Теперь она дрожала всем телом, едва сдерживала слёзы.

– Помни, – добавил Правитель, – Дом поймёт твою ложь.

– Нет, – всхлипнула Амия, – я не знаю его. Никогда не видела. Ничего не знаю о его преступлении.

Лазутчик смотрел на неё пристально, жадно.

Анкарат не знал, действительно ли Дом понимает ложь, но сам её видел.

– Что же, – голос Правителя смягчился, – хорошо, если не знаешь. Ты дочь важного для нас города, прекрасного города. Если хочешь, можешь пощадить этого человека. Раз вы не знакомы, в этом не будет ничего страшного.

Тишина натянулась как тёмное полотно, нависла над залом.

Лазутчик выдохнул что-то неслышно. Амия распрямилась, тёплый янтарь её глаз застыл, слова зазвенели медью, взрезали тишину:

– Нет. Он совершил преступление против Города Старшего Дома.

Правитель приподнял бровь. Почти улыбнулся.

Повернулся к лазутчику:

– Видишь? Нет причин её защищать. Ты ей не нужен. Можешь спасти себя, если скажешь правду. Ты знаешь эту девушку? Знаешь кого-то из Сада-на-Взморье?

Амия больше не дрожала. Замерла, прямая и непреклонная. Анкарат видел: за ней лежит её Сад, чарующие цветы, резные и живые птицы, люди с медленным говором, плавными жестами. И сердце силы, способное исцелить человека и землю, развеять печать отчуждения.

Анкарат не мог отвести глаз.

Посмотри на меня.

И снова – она услышала.

И пока они друг на друга смотрели, ничего плохого с ней не могло случиться. Его солнце, его удача, судьба, которую обещала мама, – бились, сияли вокруг.

Лазутчик хрипло расхохотался. Дребезг смеха вспорол воздух и оборвался, когда воин Отряда дёрнул за цепь.

– На этом сборище не впервые вижу твоего пацана и его дружков. А её не знаю.

Анкарат смотрел лишь на Амию, потому сперва не различил слов лазутчика. Догадался только по шуму, дымом потянувшемуся над толпой.

Шуму, который Правитель рассёк взмахом меча.

Взмах мгновенный, но долгий – вспорол весь воздух Дома, весь воздух Города, и сквозь рану хлынул огонь, шквал огня прокатился по залу и поглотил лазутчика, набросился как животное, послушное воле хозяина. Анкарат не представлял, что огонь может быть таким. Что казнь может быть такой страшной. Запах жжёных волос и плоти, пузырящаяся кожа, ногти, скребущие камень – тоже раскалённый. Окаменевший огонь стал огнём настоящим, солнце обратилось в смерть.

И страшней всего оказалось молчание – всех вокруг, и погибающего человека, и собственное молчание. Да, это враг, заслужил, но всё-таки… всё-таки…

Анкарат шагнул ближе, позвал огонь, и огонь откликнулся, вспыхнул ярче. Лицо лазутчика, совсем почерневшее, со сгоревшими губами, волдырями вместо лица, повернулось к нему.

Молодец.

Не подчиняйся.

Жарче, злее ударило сердце – и огонь запел в крови, снова метнулся выше – Анкарат перехватил нить власти над ним.

И всё кончилось.

Пытка оборвалась.

Тело убрали бесшумно и быстро, остался только дух дыма и смерти.

Правитель заговорил снова:

– Теперь ты, – его голос был дым и смерть, – объяснись.

Теперь ты – говори. Или: теперь ты умрёшь, если не найдёшь правильных слов.

Но Правитель был лишь человек. Анкарат его не боялся. Воля Анкарата – не слабей его воли. Сегодня в квартале он доказал это. И только что доказал.

Шагнул ближе, в круг приговора. Амия уже отступила в толпу, стояла среди своих слуг, куталась в шаль и не поднимала глаз.

Каменный пол ещё не остыл после казни.

– Я помог Килчу исполнить волю земли. Земля квартала хотела измениться. Теперь она едина с землёй города.

В потяжелевшем, потрясённом молчании мама ахнула, вскинула руки к лицу, но глаза у неё смеялись, лучились хорошим светом.

Да.

Анкарат обещал и исполнил.

Правитель взглянул на маму. Жёсткое, крупно вырубленное его лицо, словно лицо самой Вершины, смягчилось, стало на миг совсем человеческим, задумчивым, даже печальным.

И он сказал:

– Верно. Таков был приговор. Килчета я прощаю. Но ты… ты преступил законы нашего города. Снова. Границы священны.

Он повернулся к Аришу:

– Что скажешь? Обещал исправить его.

Ариш посерел, лицо словно стёрлось за клочьями дыма.

– Значит, это невозможно.

– Хочешь сказать, ты не справился?

– Да. Потому что его не исправить. Он талантливый парень, но подчиняться никому не станет. Сила такого человека может послужить городу иначе.

Нет, Ариш не омертвел, не лишился воли. Он всё понял и решил отомстить за то, что Анкарат ослушался и солгал. Лицо его пошло красными полосами, голос звучал как-то надорванно. Неисполнение приговора страшней преступления, но Ариш, наверное, верил: сможет доказать свою правоту.

– Не тебе решать, – сказал Анкарат, – куда направить мою силу. Ты…

Он осёкся. Нужно сказать правду, рассказать всё с самого начала, о контрабанде в каньонах, о преступлении в доме Амии. Но Ариш спас его. Их так долго связывало общее дело, недостойное, но общее. Пусть он был подонок, вот так выдавать его…

Ариш заметил его замешательство, усмехнулся.

– Он преступник, – Гриз вышел вперёд, стиснув запястье, – увидел в Анкарате особую силу и хот-тел подчинить себе. Использовать, чтобы стать богаче.

Говорил ещё и ещё, до дня пожара и раньше, не бледнел и не заикался. Как так?

Печать горела под пальцами, просвечивала сквозь ладонь. Мама вскинула подбородок, сцепила руки замком. Наверное, её магия придала Гризу смелости – или заставила повиноваться? Неважно.

Ариш пытался возражать, но Правитель отсёк его шипение резким кивком.

Глаза сузились, лицо сделалось отрешённым, по мечу вновь побежали блики.

– Ясно, – огненным гулом, огненным треском, – но мы не на Скале Правосудия. Всё решит Сделка.

Плоть Вершины, огненный камень, солнечный камень – горела, горела.

Уже не жажда сражений билась в крови, не желание освобождения, мести – другое, сильнее, больше.

В этом кругу не нужны были знаки, свидетелем Сделки стала земля, её сердце и кровь.

И кровь человека, который погиб здесь.

– Меч моего гарнизона, – Ариш медленно прокручивал клинок вокруг кисти, – не трогай. Думаю, это справедливо.

Взглянул на Правителя, тот кивнул:

– Имеешь право.

Анкарат фыркнул, отбросил меч Стражи, по залу рассыпался гулкий звон, полетел вверх по жерлу Вершины.

Анкарат выхватил меч колдуньи, рванулся, ударил – но Ариш поймал удар и отбросил. И ещё раз, ещё. Он не боялся. Двигался плавно, почти лениво, но змеиный взгляд оставался цепким, ожил впервые с окончания путешествия.

– Я видел все твои тренировки. Попробуй что-то новое.

Но Вершина звучала в колдовском клинке, в нём отражалось солнце. Анкарат не мог остановится, бросал себя вперёд, сталкивались, сверкали его и чужая воля, его и чужая ярость, пока

– Ладно… – протянул Ариш, – надоело.

Зачарованный камень блестел у него на запястье, возле ладони.

Зал пошатнулся, лица людей смазались, разбились неверными бликами.

– Я же тебя предупреждал.

Меч обрушился, вонзился между пластинами доспеха, Анкарат не сумел уклониться, только шатнуться в сторону. Камень мерцал, открывались раны той, прежней Сделки, сражения с Шейзой, от которых излечил гарнизон.

Анкарат потянулся к солнцу, позвал огонь – но огонь и солнце больше не откликались, верные Правителю. Его воля повсюду.

Нет, он просто человек. Моя воля…

– Не стану тебя добивать, – голос Ариша тянулся мягко, почти опекающе, – принесёшь пользу городу.

Анкарат умел наступать, а вот уклонялся плохо. Ноги заплетались, слабость всё тело сделала вязким, движения пересыпались как мокрый пепел, время то стыло, то двигалось – и слишком стремительно. Новым ударом Ариш сломал ему ребро. Рот наполнился кровью.

– Бедная девочка. Зря ты её подговорил. Она хорошо помогала.

Лати.

– Что ты с ней сделал?

Не ответил, ударил снова. Анкарат оскользнулся на собственной крови, упал, откатился в сторону. Больше он не хотел, чтобы Амия на него смотрела, но она всё ещё была здесь, замерла совсем рядом, вот-вот отшатнётся. Огненный Смерч, так она написала? Смешно…

– Совсем плохо тебе? – спросил Ариш сочувственно. – Отдохни, отдышись. Но лучше сдавайся. Не хочу тебя мучить.

Анкарат поднялся, вновь выставил перед собой клинок. Тот дрожал, больше не ловил отражения солнца, не лучился магией и теплом. Просто походный меч, подарок какой-то бродяжки.

Нет.

Не сдамся.

Моя воля сильней.

Что-то встрепенулось под рёбрами, ударило жаром.

«Я тебе помогу. Откройся, и я помогу. Я помню, как строился этот храм. Помню всё об этой земле. Обещай сделать то, чего я не сделал».

Анкарат рассмеялся – хрипло, словно эхо смеха лазутчика попало в горло.

Это ведь и моя мечта. Мы понимаем друг друга. Согласен.

Зал сжался – и задрожал, налился алым.

«Обещай».

Анкарат пообещал – и жар самоцвет-сердца забился в жилах, наполнил руки силой.

Камень на запястье Ариша запульсировал, лопнул, окатив его острыми брызгами.

– Что за… – Ему посекло ладони, глаза, он пошатнулся.

– Не тебе решать, куда направить мою силу. – Слова Анкарата, но голос он не узнал, говорил кто-то другой, раскатистое эхо, – недостоин быть Старшим моего гарнизона. Забираю его у тебя.

Ариш рухнул на колени, змеиные его глаза впервые сделались человеческими, испуганными. Как же так? Разве могло так случиться? Город давал Аришу силу, город прощал его преступления, Ариш любил этот город, хотел сделать сильнее – как так? Не мальчишка с проклятой, мёртвой земли победил его, нет, сам город обратился против. Сердце города, сердце гарнизона. Ариш это видел.

Анкарат следил за последним ударом как будто издалека.

Долгий, поющим золотом взмах разрубает шею.

Взгляд, в последний миг – человеческий, мертвеет и гаснет. Анкарат ненавидел Ариша – но что-то в собственном сердце погасло тоже.

А когда тело рухнуло навзничь, вновь зазвучало солнце, зазвучал мир и огонь.

Правитель приблизился, на Ариша даже не посмотрел.

А вот на Анкарата смотрел теперь по-другому. Увидел.

– Сделка завершена.

И добавил тише:

– Второй раз я прощаю тебя. Третьего не будет.