Конечно, это ужасная недоработка. Недоразумение. Точного слова Ира подобрать не могла, но суть такая: от человека, буквально вчера закончившего школу, требуют выбрать профессию. То есть ожидается, что в шестнадцать лет (реже в семнадцать, но что там этот год, много мозгов, что ли, прибавляет?) каждый знает, чего хочет, и, главное, хочет настолько, чтоб посвятить этому жизнь. Вчерашний подросток, едва придя в себя от гормональных скачек, должен делать такой рациональный выбор. Определить свое будущее. Не слишком ли?

Даже если – и это идеальная ситуация – этот самый бывшей подросток знает, чего хочет, и может объективно оценить свои способности (ха-ха, вот второе в реальной жизни почти не встречается: где объективность, а где подросток?!). И что? Здравомыслия и логики при этом может не быть. Очень частое явление. Юношеский максимализм называется. А значит, шансы ошибиться с выбором очень велики.

Ира не раз делилась с родителями мечтой стать дизайнером одежды, и каждый раз получала в ответ ухмылку папы или снисходительный наклон головы мамы. По мере ее взросления ухмылки и наклон головы стали вытеснять разумные отговорки и доводы против.

– Ты же видишь, что происходит в стране. Все ударились в коммерцию. А ты собралась одежду шить! Как в мексиканских сериалах этих ваших… – разводил руками папа.

– Ириш, шмотки сейчас на каждом углу. Дефицита нет. Можно найти что угодно. Кому нужна швея? Где ты будешь брать клиентов? Проще и дешевле купить готовое! – вторила мама.

– Ты же английский знаешь! Вот это – да! За ним будущее! Всегда на хлеб заработаешь. Переводчиком или репетитором. Вон в соседнем подъезде училка уроки дает. Знаешь, сколько она за один урок берет?! Не знаешь. А я вот знаю.

– Дочка, ты можешь шить для души. Рисовать все, что там хочешь. Но образование надо получить высшее и нормальное. Чтоб профессия была в руках. А потом делай что хочешь!

Ира привыкла доверять родителям, полагаться на их опыт. Рациональная часть ее натуры зудела про избитое «они желают тебе только добра» и о том, что советы мамы-папы еще ни разу не подводили.

К ней тут же подключилась и пугливая часть натуры, которая стала все чаще о себе заявлять после окончания пубертата: «А с чего ты вообще взяла, что у тебя получится?! А если нет – что будешь делать? Да таких кутюрье, как ты, вагон и маленькая тележка!»

Очень страшно…

Руки постоянно тянулись к лоскутам ткани, сложенным на краю стола стопкой. Их тепло под подушечками пальцев всегда успокаивало. Вот этот – от рубашки для школьного спектакля, этот – от летнего платья, эта ленточка – от брюк, не законченных еще. Она улыбалась каждому как старому другу. Складывала их на столе в только ей понятный пазл. Лоскутки послушно ложились рядом, друг к другу, прижимаясь неровными боками, прилаживались. В голове сразу же возникала идея-картинка, а потом – бац! – лишний круг, какая-нибудь фланель или оксфорд. Ну никак не подходит. И все. Нет больше картинки. Гора тряпок, и только.

Ира измучилась.

Мысли о будущем сверлили ее голову с момента пробуждения и, кажется, не прекращались во сне.

Даже когда сидела у одноклассницы поздним вечером за подготовкой к школьному капустнику, нет-нет да и начиналось навязчивое жужжание. Ира трясла головой, чтоб разогнать этот пчелиный рой и сосредоточиться. Она подшивала Кате костюм. Та стояла на табуретке, закрыв глаза, и подпевала новым песням модного английского бойз-бенда.

– Ир! Ты сейчас мой халат пришьешь! – засмеялась Катя.

– Ой… правда?!.. Фух, нет, все нормально, не бойся. Задумалась просто, – вынырнула из своего гипноза Ира.

– Меньше думай – это вредно! Я ж тебе музыку включила, чтоб ты послушала! Класс, да? Особенно медляк этот мне нравится. Слушай! А если я под него буду уходить, а? Ну в смысле я такая говорю свой текст, тра-ля-ля… потом, значит, пауза. И потом я иду такая… так-так… и играет музыка… А?

Она спрыгнула с табуретки, подбежала к магнитофону, перемотала песню на начало и снова включила. Как только послышались первые звуки, Катя запрокинула голову, отвела руки назад, на манер опущенных крыльев, и поплыла в сторону двери. В такт музыке. Лицо выражало томление тоской и вдохновением. В дверном проеме замерла в какой-то античной позе.

– Примерно так. Нормально?

– Вроде нормально. А не слишком драматично?

– Так это же драма и есть! Ты чего, не понимаешь?!

Ира пожала плечами. Она и сама считала, что плохо разбирается в актерском мастерстве: всеми любимые актрисы, которые в кино прожигали взглядом соперниц и рыдали так, что тряслись плечи, ей не нравились, а тех, на кого ей было приятно смотреть, родители называли «амебами».

Катя же мечтала о театральной сцене. Ни одна школьная постановка не обходилась без ее участия, а на торжественных линейках ей доверяли декламировать самые длинные стихи и торжественные речи. Все единодушно признали за Катей актерский талант и пророчили поступление в театральный институт. Сама она говорила о своем будущем служении театру как о данности.

– Кать, – послышался голос мамы с кухни. – Лелька звонила. Она туфли забыла, растяпа. Ну-ка, сбегай-ка, отнеси ей. Красные только. Только поскорее давай! Ей скоро выходить!

Глаза Кати вспыхнули от восторга. Место драматичной тоски на лице моментально заняла улыбка.

– К Лельке пойдем! Бросай давай свои нитки! Ну, скорее! – взвизгнула она.

– Куда пойдем?

– Куда-куда? В «Седьмое небо»!

Так назывался самый дорогой ресторан в районе. Простые смертные туда не заходили, если только на какой-то очень важный юбилей, предварительно накопив внушительную сумму. Это было место отдыха шишек и бандитов. Счастливчики, хоть раз оказавшиеся внутри, рассказывали о царском убранстве, золотой лепнине и бархатных стульях, о блюдах – сплошь деликатесных. Периодически днем, когда ресторан был закрыт, кто-нибудь да пытался, прильнув глазами к стеклу, через щель в плотных занавесках разглядеть интерьер, но безуспешно – прямо напротив единственного места, где тяжелые шторы немного распахивались, высилась массивная колонна в виноградной лепнине.

Вечером у входа стояли два охранника, которых весь район дружно называл сервантами. Из-за широких фигур и блестящих кожаных курток.

В общем, «Седьмое небо» оправдывало свое название – почти все мечтали в него попасть, но доступно это было лишь избранным.

А Леля там пела. Чуть меньше десяти лет назад она закончила музыкальное училище, вокальное отделение. Почти так же, как сейчас младшая сестра, старшая тоже мечтала о сцене. Только не театральной. И даже не академической. Ее привлекала эстрада. Получив диплом, она присоединилась к вокально-инструментальному ансамблю, игравшему в стиле диско, которых тогда расплодилось как грибов после дождя. Несколько лет колесила по стране, надрывая связки то на дискотеках в местных ДК, то на гулянках региональной администрации.

Пару раз, правда, удалось и на конкурсы попасть, которые должны были транслировать по телевизору. Но дальше отборочного тура Леля с командой не прошла. Продолжила кочевую жизнь. Пару раз чуть не вышла замуж, оба раза за таких же музыкантов из других ВИА, с которыми пересекались на сборных концертах. От жениха номер два даже забеременела, а он ее тут же бросил. Тогда Леля, недолго думая, сделала аборт в какой-то полуподвальной клинике Воронежа. Отходила от так называемой операции два месяца, с температурой и капельницами. Как сказал врач, это было последствием не только операции, но и общего истощения организма. Пришлось прервать гастроли и поехать домой лечиться.

Ее мытарства сопровождали укоры и требования остепениться от родителей, которым хотелось видеть дочь замужем, с детьми и при стабильной работе, хоть в той же музыкальной школе. И деньги, и уважение.

Пока Леля была на больничном, в ансамбль взяли другую солистку. Так и сказали: «Лелик, без обид, нам надо что-то есть». Положа руку на сердце, она даже обрадовалась, потому как давно мечтала закончить эти бесконечные разъезды и попытать силы в шоу-бизнесе. Но никак не могла бросить группу, подвести других.

Помыкавшись еще какое-то время от подработки к подработке, Леля попала в «Седьмое небо». По блату, или правильнее будет сказать, «через постель». У нее начался роман с директором этого заведения, женатым многодетным еврейским папой. От скуки. Быстро закончился, но работа осталась. Директор не зря-таки занимал свой пост, коммерческая жилка в нем всегда брала верх над эмоциями.

Катя открыла шкаф старшей сестры, а там! Для девочки из советского детства, как Ира, это было покруче Нарнии, скажу я вам. Вешалки заполняли наряды такой красоты, что слов не подобрать! Кружево, яркие цвета, бархат, блестки и даже перья. Как цветы после ночи, наряды подняли свои головки, стряхнули дремоту и чуть свысока смотрели на округлившийся рот Иры и такие же глаза. Такое количество красоты она не видела даже в магазине.

– Так… Это не то… Не то… А, вот они! – по-хозяйски бубнила себе под нос Катя, перебирая коробки с обувью.

Ира опустила голову. И чуть не потеряла дар речи. От пола, в два ряда, стояли коробки с обувью! Вернее, с туфлями. То есть несколько коробок только туфель! То есть обуви на один и тот же сезон! Все на высоком каблуке, отличались только цветом и немного фасоном. В голове моментально зазвучал голос мамы: «И куда столько туфель?! Солить, что ли?!» Но его заткнул невесть откуда пришедший мещанский восторг: «Вот бы и мне сто-о-о-о-о-олько-о-о-о!»

Катя взяла коробку с умопомрачительными красными туфлями на шпильке. Блестящие, с открытым носом и ремешком вокруг лодыжки! У Иры при виде них чаще забилось сердце и что-то застряло в горле. Будь у нее такие туфли… да она бы!.. ох, даже страшно подумать, что было бы… Может, и хорошо, что их нет.

В ресторан зашли со служебного входа. Рядом курили официанты. Вид у них был такой, словно они и есть владельцы заведения. Четыре девушки перед трудоустройством наверняка прошли кастинг: высокие, стройные, с бесконечными ногами и волосами, собранными на затылке. Красный маникюр, сжимающий сигареты, прищур из-под густых ресниц, под которым Ира непроизвольно опустила голову пониже, придурковато улыбнулась и пропищала: «Здрас-с-с-сте».

Тут дверь распахнулась, и из-за нее показалась Леля, ярко накрашенная, в алом длинном платье с разрезом. Из-за двери поплыл запах жареного мяса, от которого сразу закружилась голова.

– Наконец-то! Давай быстрее, – рявкнула Леля и сделала жест, чтоб сестра шла за ней.

Они пробирались «гуськом» по узкому проходу, заставленному с обеих сторон коробками. На полу – вздутый линолеум. На потолке – голые лампы с голубоватым светом. Запах жареного мяса смешивался с чем-то кислым. Прошли мимо двери в каморку, где за заваленным папками столом сидела пожилая женщина и громко отчитывала здорового крупного парня. Он недовольно рычал в ответ.

Вдруг Леля остановилась, жеманно захихикала, а на ее пятой точке возникли две мужские ладошки – маленькие, усыпанные черными волосами. Обладателя этих рук загораживала фигура певицы.

– Тимурчи-и-и-ик… не на-а-а-адо… я не одна. Я на сцену иду. Позже заходи, ладно?

Руки моментально исчезли. К стене прижался невысокий щуплый мужичок с глазами навыкате и в пышных усах. Он улыбался во все зубы и пропускал процессию вперед: «Проходите, девочки, проходите. Смену себе, что ли, готовишь, Леля? Симпатичные…»

Гримерка, как ее назвала хозяйка, оказалось узкой (примерно метр) и длинной комнатой без окна. В тупике стояли стол с зеркалом и кресло. По бокам – стулья, выстроенные в лавочку, а на них лежали груды одежды. Под стульями теснились коробки с обувью. Леля быстро скинула тапочки-шлепки, надела туфли, которые принесла сестра, и скомандовала:

– Вот, это платье захвати домой, пусть мать постирает. Все, я побежала. Уйдете – дверь закрой поплотнее.

Катя угукала, Ира прижалась к стене, пропуская хозяйку на выход. Когда певица поравнялась с ней, сильно пахнуло водкой. Несвежий горький запах. На лице его обладательницы блеснул тональный крем, очень толстый слой, но и сквозь него были видны широкие поры на коже.

– А мама не против, что сестра здесь поет? – спросила Ира, когда они шли домой.

– Сначала ворчала. Сейчас наоборот. Молится, наверное, чтоб Лелька подольше тут работала. Она за вечер зарабатывает как мать за месяц. Считай, нас содержит. Это не то что на бэках быть.

– Где?

– Ну на подпевках. Она ж почти у всех наших звезд пела. Не знала? Больше года! Но там гораздо меньше денег.

– Ничего себе! А почему ушла? Нашла бы продюсера какого-то, чтоб ее тоже звездой сделал.

– Да ты что… – со знанием дела отмахнулась Катя. – Там же блат сплошной или через постель. К ней как-то пристал один, она отказала, ее на следующий день выгнали. Вот и вся звезда.

– И что же, никаких знакомств не осталось? Может, кто-то другой помог бы. У нее ж талант!

– Да кому он нужен?! Нет, в шоу-бизнес она и сама больше не хочет. Насмотрелась там всякого, говорит. Вот поэтому я пойду в театр! Там нет этой грязи, там – искусство! Там только талант ценят.

То, с какой уверенностью Катя произнесла последние фразы, выдавало в ней эксперта, поэтому Ире оставалось только благоговейно кивнуть.

В ту ночь она очень плохо спала. Ворочалась почти до рассвета. Сердце куда-то рвалось и никак не хотело успокаиваться, лишь под самое утро сдалось. Но уснуть все равно не получалось, обессиленная Ира лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Белый и равнодушный, скучный, как армейская простыня. Потом стала проваливаться в дрему. Вздрагивала. Открывала глаза – не сразу понимала, что перед ней: тот же потолок или откуда-то взявшаяся стена, которая наваливалась на нее. Белизна окутывала ее как туман, тягучий пресный кисель, тянула, проглатывала.

Ира снова вздрагивала, пыталась вырваться, но терялась в тумане снова, и снова, и снова.

Утром, уставшая и разбитая, она сообщила родителям, что собирается поступать в иняз. Очень обрадовалась этой новости школьная учительница английского языка, которая считала Иру самородком и постоянно твердила о необходимости развивать такой лингвистический дар. В общем, все пожелания и рекомендации старшего поколения были услышаны. Даже самой стало легче, наконец-то закончились метания и наступила определенность.

Страх – «а все ли я делаю правильно?» – настигал ее еще раз, уже перед самым последним экзаменом, когда другие были сданы блестяще. Волнение ушло. Оставался маленький шаг. Шажок. Нужно было просто его сделать.

И тут как вор из-за угла: «А того ли я хочу?!»

Ответ пришел почти сразу.

Ожидая результаты, абитуриенты бегали за всякой всячиной в ближайшую «стекляшку» – магазин у метро, чуть больше ларька, где продавали все подряд. Ира с подружкой решили взять по банке колы с чипсами. Когда же еще увлекаться вредной едой, если не в молодости? Позже не получится, после отметки «двадцать пять» тебе уже призывно машут рукой ПП и прочий ЗОЖ.

Зашли, встали в очередь. Тесно, жарко, ощущение, что все друг у друга на головах. Тем удивительнее было обнаружить бабушку, которая нарисовалась в дверях и, уверенно расталкивая будущих студентов, шагнула в глубь «стекляшки». Оказалось, почти у самой стены стояла ширма, отгораживающая какой-то угол от остального помещения. Края не доходили до потолка, за счет чего общий свет проникал внутрь. На одной из стенок было вырезано некое подобие окна-выдачи с закрытыми ставнями.

Бабуля принялась стучать в окно. Ширма сотрясалась в такт ее ударам и только усилием воли держалась на месте. Наконец дверца окна вывалилась вперед, и из темноты возникло широкое, уставшее, в красных пятнах лицо женщины «за сорок».

– Опять неправильно! Гляди! Хожу и хожу только, – бабушка ткнула в лицо пакет.

Из окна выросли полные руки, взяли пакет, извлекли из него какую-то тряпку, утянули за собой в глубь ширмы. Видимо, чтоб там развернуть.

Бабушка засунула голову в окно, вслед за исчезнувшей там женщиной, и продолжила отповедь:

– Шов! Шов-то разошелся! А? Смотри-ка… Вона!

– Где? А, это? Не разошелся, не. Нитки просто отошли, три стежка, – гудело из окна.

– Не знаю, что там отошло, а с дыркой мне не надо!

– Да нет дырки. Три стежка мелких. Иголка не пробила, видно… Перешью сейчас.

– А криво почему? Смотри! Вона! – она занырнула в окно руками. – Видишь? Во! Шов идет тута, а потом вверьх. А?

– Это же изнанка. Машинка барахлит, соскочила. Там же никто не увидит.

– А мне что твоя машинка! Что ж, раз наничку, то можно криво?! Совсем стыд потеряли?! А?! А сто рублей заплати, значить? Деньги-то я отдала! Вот и делай как положено! Бессовестные!

– Я вам верну деньги.

– А брюки я, значить, должна кривые носить? По твоей милости! Нет уж! Переделывай!

– Там три стежка, незаметно же.

– Мне – заметно! Надо делать как следоват!

К слову, на сто рублей Ира могла позволить себе в студенческом буфете чай и шоколадку.

За ширмой началась какая-то возня. Бабушка вынырнула из окна, продолжая бубнить ругательства. Дверь открылась, вышла обладательница лица – полная женщина в спортивном костюме и стоптанных шлепках. Отсчитала двести рублей, положила их в пакет с брюками и вручила бабушке. После – закрыла дверь и окно.

Бабушка ровно секунду стояла молча. Затем просунула руку в сумку, достала деньги, пересчитала, наслюнявив предварительно пальцы. Наконец удовлетворенно кивнула и, продолжая ворчать и ругать «бессовестных», вышла на улицу.

Покидая стекляшку, Ира еще раз взглянула на закрытую наглухо ширму в углу.

Выдохнула: хорошо все-таки, что она решила поступать в иняз.

И поступила.