Я открыла Юэ Луну проход в гостиницу, но наверх Китайца не позвала.
Никого не хотела видеть в квартире. Кроме Грига, но об этом я умолчала.
Мы устроились в лобби, заказали кофе. Меня все еще трясло от увиденной бойни и прошившего сердце страдания Кудринки.
Творческие люди ужасно слабы своей непомерной эмпатией, способностью впитывать чужую боль. К нам ломятся в души, выливая дерьмо, накопленное за долгие годы. Мотивируя это тем, что розы нужно подкармливать именно таким удобрением. От этого музыка, проза и живопись – нужное подчеркнуть! – колосятся сильнее, ярче цветут и, разумеется, приятнее пахнут. Нас считают отличной «жилеткой», но, увы, музыканты, поэты, актеры – абсолютно разные люди с таким несхожим барьером принятия, с таким удивительно малым объемом очистных сооружений!
Мои выгребные ямы так давно не чистили, что чужая боль сегодня полилась через край. Меня крутило и мучило, выворачивало за двоих. Слишком страшно было в новой реальности, с исподами, драконами, с Лицевым корпусом. Никакие полученные ништячки не покрывали этого страха и надрывной тоски по прошлому, такому простому и буднично-серому, что хотелось выть об утрате.
Юэ Лун сидел рядом, молчал. Лишь заказал коньяк и вылил рюмку в мою чашку кофе. А еще заставил съесть тортик, сладко-кремовый до отвращения. От подобного рациона стресс на время отступил и притих. Алкоголь и сахар сотворили чудо, я расслабилась и протяжно вздохнула.
– Он тебе не пара, – сказал Юэ Лун, видя, что меня отпустило. – Тот, кто может ждать наверху.
«Интересный концерт, – подумалось мне. – То есть, пока я горюю о Кудринке, он разбирает на пазлы мою вчерашнюю встречу с Григом?»
– Следил за мной? – уточнила я. На всякий случай, и так все ясно.
– Ты так резко сбежала. Узнал, к кому.
– Юэ Лун, послушай…
– Не нужно. Этот Юэ все понимает. Но вы странно смотритесь со стороны. Как две крайности, сведенные вместе. Если на планете соединить два полюса, она разлетится вдребезги. А еще он зверь, я это чувствую. В Китае, встретив такого на улице, я бы вызвал отряд Найхэ. У вас же он запросто бродит по городу.
Я не стала ему отвечать, хотя очень хотелось ляпнуть, чтоб катился в Китай и там командовал. Не хватало еще на московских улицах казнить без суда и следствия!
Юэ Лун, смотревший мне прямо в лицо, с горечью отвернулся. Взялся изучать интерьер, теремно-церковный, неоправданно вычурный для обыкновенной гостиницы. Я заметила, что коты подозрительно следят за Китайцем, и исподтишка показала кулак. Все сегодня меня осуждают: Юэ Лун за Грига, коты – за Китайца. Вот к Григорию Воронцову, кстати, животные проявили лояльность, даже подставили спины, позволяя навьючить вещами. А здесь – настороженность и недоверие.
Коты – такие коты!
– Нравится? – Дурацким вопросом я отвлекла Китайца от статуй.
– Не особо, – вздохнул Юэ Лун. – Слишком много всего намешано. Выдержанность и гармония – вот успех дизайнерского оформления.
Никогда не понять иностранцу широты русской души, когда нужно всего и сразу и чтоб за это никто не казнил!
– Я читал о таких, как Долли, – решил сменить тему Китаец, но облажался на первой же фразе, смутился и выправился как мог. – О таких, какой стала и ты. В МГУ об этом так мало сведений, что везде мерещится гриф «секретно». А вот в Оксфорде, в колледже Церкви Христа, хранятся копии писем, что Ньютон писал старинному другу.
– Кристоферу Рену? – уточнила я.
Пусть не думает, что самый умный!
– Знаешь о нем? – Юэ Лун просиял. – Между прочим, гардемарин не прав. Я окончил и Оксфорд, и Кембридж. Правда, под разными именами. И все из-за этих двух гениев. Кембридж – это Ньютон. Оксфорд – Рен, там он учился, преподавал. Отстроил башню Тома в Церкви Христа и бесподобный Шелдонский театр. А в Кембридже – библиотеку Тринити-колледжа, она так и зовется: библиотека Рена.
– Та, что разграбил Синг Шё?
– Все верно. Рен известен как архитектор, но он ученый, математик, физик, занимался всерьез астрономией. Мне кажется, у него был пунктик: Рен пытался улучшить мир через доработку простых вещей, составляющих бытие. Часы, здания, схемы улиц, формулы и уравнения. В конце концов, этот гений создал Королевское общество. Так вот, в его переписке с Ньютоном упомянут некий «полковник». Его называли именно так в письмах под тайным знаком, а в последнем из них говорилось: «Наш полковник сумел сдвинуть дело, над которым бьемся с десяток лет. Возможно, искомый союз отныне становится явью».
– Полковник?
– Этот Юэ сложил все факты, изучил предыдущую переписку и отыскал зацепку! – Юэ Лун явно гордился собой. – В первом выезде в Европу ваш царь Петр познакомился с Исааком Ньютоном. И, безусловно, с Реном. Влияние барочного классицизма на «петровское барокко» неоспоримо, доказательством этой связи служит Петропавловский собор в Петербурге. Что до полковника, в английской поездке Петра сопровождал Яков Брюс, как раз служивший в подобном чине! Он близко сошелся с Ньютоном и Реном и узнал от них некую тайну, над разгадкой которой трудился в России.
Я слушала его и восхищалась. Юэ Лун рассказывал с такой горячностью, что щеки разгорелись румянцем. Милый, красивый и умный, почему он не встретился мне раньше Грига? Впрочем, речь не об этом. Кусочки мозаики звякнули, собираясь в узор на столе.
– Каюсь, этот мнительный Юэ не верил в возможность со-здания, как вы называете подобный союз. Но, попав в Россию, увидел воочию и перестал сомневаться. То, что укрылось от гениев Англии, разгадал чаротворец Брюс.
– Лучше бы не разгадывал. Быть со-зданием больно и трудно. Ты так пылко сейчас говорил об Оксфорде, – с грустной улыбкой заметила я. – Жаль, что мне его не увидеть.
Отныне и навсегда привязанная к башне на Трех вокзалах, узница в золоченой клетке, пробитая насквозь заливными сваями. Настроение вновь испортилось.
– Хочешь, я тебя проведу? – с видом заговорщика подмигнул Юэ Лун. – Особой магии в этом нет, попробуем обойтись без лицензии. Мы в гостинице системы «Хилтон». Отсюда открыты пути во все страны. Нужна лишь свободная дверь и твое желание увидеть Оксфорд.
– Бредишь? – буркнула я, все еще кутаясь в меланхолию.
– А-ля, что мы теряем, попробовав? Не получится – ну и пусть. Разве чудо не стоит усилий? Повторю: свободная дверь, за которой нет постояльцев.
Дверь в кабинет Элен для этих целей подошла идеально. Я нехотя встала с кресла, шатаясь от усталости и алкоголя, поманила за собой Китайца.
Мне хотелось в Оксфорд, ужасно, до чертиков. Так, что обрадованный организм позабыл про обед и сон. Мне хотелось сбежать из реальности в волшебный мир без забот! Да еще и под гениальным прикрытием: Оксфорд был точкой на карте, с которой начиналась история табулы Исаака Ньютона.
Ну, типа не эскапизм голимый, а попытка разобраться в прошлом.
Я не верила в возможность побега, но послушно замерла перед дверью, представляя в уме красоты, нарисованные Юэ Луном. Он встал рядом, что-то сложил из пальцев, переплел их особым образом, будто шарады загадывал или с глухонемыми общался. Одна фигура, вторая, третья. Прилепил на вход талисман из шуршащей желтой бумаги с нарисованными тушью иероглифами. Притянул меня за плечи, обнял бережно, как фарфоровую статуэтку. Накрыл пальцы своими и положил их на ручку массивной дубовой двери.
Ласково шепнул в ухо: «Оксфорд!»
– Оксфорд! – послушно повторила я и шагнула в темноту кабинета.
Там, куда мы попали, тоже было темно, но я сразу услышала разницу. Удивительно, насколько иначе звучит незнакомый город. Я сделала шаг, другой. Лишь наткнувшись на стол, догадалась, что и в новом мире угодила в офис.
Сердце колотилось как ненормальное, запарывая партию ударных в пьесе, постоянно сбивая ритм. Я прижалась к Юэ Луну и боялась вздохнуть, чтоб не спугнуть иллюзию. Убеждала себя, что это лишь сон, но молилась неведомым силам, чтобы дали поспать подольше, если я задремала в лобби, расслабившись от коньяка.
Китаец в темноте сотворил талисман, осветивший помещение желтым.
Высокие стеллажи, забитые папками с документами, на столе представительские подарки вроде бронзовой чернильницы и пресс-папье – бесполезные вещицы в компании видавшего виды макбука. На специальной подставке – паркер, тоже так себе сувенирчик в эпоху электронных подписей. Престижная коллекция ненужного хлама.
Точно не кабинет Элен!
– Где мы? – спросила я еле слышно, больше всего на свете опасаясь прихода хозяина. Ну, в данный конкретный момент.
– Не узнаем, пока не посмотрим. – Юэ Лун указал на дверь.
– Погоди! – Я почти повисла на нем. – А мы точно сможем вернуться?
В незнакомом городе, в чужой стране, без денег, без документов! Если что, обратной дороги не будет, только через посольство. Я представила, как заявляюсь в консульство с песенкой про потерю памяти, совести и российского паспорта. А меня даже в визовых списках нет! Впрочем, главное – достучаться до консула, у меня же есть связи в МИД! Четвертая поможет вернуться на родину.
Юэ Лун открыл полупрозрачную створку – так выглядела дверь в этой реальности, – и я снова увидела родной коридор и услышала «Ленинградскую». Клятая Изнанка, до чего хорошо!
– Если передумала, пойдем дальше пить кофе, – с улыбкой предложил Юэ Лун.
Но я уже поборола сомнения и настроилась кайфануть. После всех ужасов исподней Москвы оказаться без денег в другой стране – милое приключение, лекарство для снятия стресса.
Юэ Лун вновь что-то сложил из пальцев и налепил на дверь талисман, тот самый светильник, висевший в воздухе. Талисман даоса впитался в стекло, сделался невидимкой. И когда распахнулась дверь, за ней уже не было «Ленинградской».
Незнакомый коридор. На стенах светлых тонов – постеры в тонких рамах, очень легкие абстракции на воздушном фоне. На полу – ковролин, темно-серый, немаркий, с геометрическими узорами. Современный стильный минимализм.
– Тоже «Хилтон», а какая разница, А-ля! – с удовольствием осмотрелся Китаец.
Как будто я строила башню и подсказывала сталинским архитекторам, что еще впихнуть в дизайн интерьера, чтобы выглядело побогаче! И как будто в Китае национальный стиль не пестрит позолотой на красном фоне!
– Будешь выпендриваться, уйду к себе, – опустилась я до шантажа, не без яда поглядывая на Юэ Луна.
Здесь, на чужой территории, меня действительно отпускало. Будто весь груз последних недель остался далеко позади и меня не касался и краешком. До чего хорошо, кто бы знал. До чего спокойно, хотя мы вдвоем явно нарушали закон!
Юэ Лун не купился на мои угрозы, схватил за руку, потащил на выход. Мы пробежали лаконичный холл, уставленный креслами разных видов и высоким столом вроде барной стойки, мимо двух барышень на ресепшене, изумленных нашим видом до крайности. Ну еще бы, не каждый день мимо них проносится стремная парочка – красивый азиат в модном прикиде и всклокоченная скрипачка!
Юэ Лун сверкнул улыбкой девицам, будто ослепил фотовспышкой, мы проскочили на улицу и выдохнули от избытка эмоций.
Гостиница была двухэтажная, зато на удивление длинная, занимала внушительный земельный участок. Называлась непритязательно – Hampton by Hilton. Какой контраст с «Ленинградской»! Было чувство, что я из дворца попала в суровые будни. Поневоле начнешь гордиться порождением сталинского ампира!
Отсюда до центра Оксфорда было примерно три мили, если верить навигатору в телефоне Китайца. Ну, то есть около пяти километров, запросто можно пройти пешком. Но Юэ Лун поступил иначе: подхватил меня на руки и прыгнул на крышу, а потом полетел над домами, изредка касаясь ногой фонарей, светофоров или деревьев.
– Это техника цингун, «навык легкости». Основана на внутренней ци и зависит от степени культивации. Во Франции пытались ее повторить, а получился паркур.
Юэ Лун наслаждался полетом, возвращением в Оксфорд, мной на руках, а потому болтал без умолку. Ощущения были потрясные, особенно когда горизонт буквально пророс башнями Оксфорда, его колледжами и прочими чудесами. Я тихо взвизгнула от восторга, Юэ Лун рассмеялся и пошел на посадку.
Удивительные часы, проведенные в старинном Оксфорде.
Мы начали с колледжа Церкви Христа, осмотрели башню Тома и внешний периметр. За проход в колледж нужно платить, и Китаец скользнул по Кромке, вновь утягивая за собой. Он сказал, я должна побывать внутри. И, чисто по-русски закрыв глаза на «преступление века» – подумаешь, не заплатил за проход! – я очутилась в «Хогвартсе». Потому что именно в этих стенах снимали сцены поттерианы, а столовая колледжа Церкви Христа стала прототипом обеденной залы со свечами, парящими под потолком!
– Между прочим, побратимом этого колледжа является Тринити-колледж в Кембридже.
– И оба ты окончил с отличием, – не удержавшись, съязвила я.
– Иначе зачем учиться? – не принял подколки Китаец.
У нас было всего пять часов в запасе с учетом разницы поясов – не до раскопок в библиотечных архивах. Но зато нагулялись вдоволь.
Из колледжа Церкви Христа мы лугами прошли мимо Мертон-колледжа, чтоб посетить Ботанический сад. Там, среди всевозможных цветов, собранных в эффектные композиции, как и положено английскому саду, я заметила группу плодовых деревьев. На одном из них висели ранние яблоки. Я, опять же по русской привычке, сдернула с ветки запретный плод, надкусила, скривилась от кислоты. Хохочущий Юэ Лун подтащил меня к табличке, заставил прочесть, покопавшись в скудном словарном запасе. Яблоня называлась с претензией – «Спасение человечества»! А я, стерва такая, даже жрать не стала – швырнула кислую мелочь в траву. Короче, подвела человечество.
Мы прошли сквозь сад к Магдален-колледжу, пробрались вдоль реки на его территорию, где под вязами на лугах паслось стадо грациозных оленей. Это было так хорошо, что не хотелось никуда уходить, а просто сидеть у воды, опираясь на спину Китайца, наслаждаться покоем и тишиной. А потом сыграть мелодию Оксфорда, без публики, без никого, чтобы слышали лишь Юэ Лун и олени.
Но ведь в Оксфорде оставались еще Бодлианская библиотека, Шелдонский театр, ротонда Радклиффа! Нужно посидеть хоть полчасика в The Eagle and Child на Сент-Джайлз-стрит, пытаясь представить, как в этом пабе рождались два сказочных мира – Средиземье и Нарния. От возможностей, от архитектуры, от концентрации историй и смыслов голова кружилась, будто от спирта.
Пережитый стресс остался в Москве вместе с Григом, Фроловым, страдающей Кудринкой. Я была счастлива здесь и сейчас, болтая с Юэ Луном о литературе, о Толкине, Льюисе Кэрролле, неразрывно связанных с Оксфордом, шутливо мечтая втереться в оркестр Шелдонского театра и прикидывая, какой выбрать колледж, чтоб освоить в этом сказочном городе, например, историю искусств. Должно быть, стремление Юэ Луна к бессистемному получению знаний и учебе ради учебы оказалось заразным.
Но увы, любая сказка подходит к концу.
Мне невольно вспомнился фильм про Золушку, когда ее вместе с прекрасным принцем уносит в волшебный сад, а потом строгий голос оповещает: «Ваше время истекло! Кончайте разговор!»
Наше время пролетело и скрылось. В Москве ждали разные неприятности: меня – выволочка от Фролова, Юэ Луна – следствие на чужой территории. В Москве продолжал убивать дракон, оставляя жуткий кровавый след.
Оксфорд мигнул огоньками, всплесками тихой реки, просиял на прощанье луной.
Юэ Лун не стал рисковать и пугать девиц на ресепшене, облетел на цингуне вокруг отеля, нашел открытое окно в коридоре.
Нужная дверь без проблем открылась, а я все слушала отголоски Оксфорда и нежные переливы бяньцина. Лишь оказавшись в кабинете Элен, как называла его по привычке, поняла, что застыла в объятьях Китайца, покоряясь его рукам и губам. Поцелуя опять не случилось: я пришла в себя чуть раньше и отстранилась. Но Юэ Лун не настаивал. Улыбнулся мне солнечно, нежно, прошептал на ухо, лаская дыханием:
– Этот Юэ подождет, со-здание. Нас ведь свела судьба.
Из гостиницы «Ленинградская» он ушел не прощаясь. Не дожидаясь неловкой минуты, когда я начну выдумывать сказку про усталость и головную боль.
А я даже не успела сказать спасибо за волшебные часы, что он подарил.
Юэ Лун хотел мне показать весь Китай, все города, где есть «Хилтон». А мне намечтался Альберт-холл в Лондоне, миланская опера, Вена, Париж, множество точек на карте Европы, так или иначе связанных с музыкой.
Я поднялась к себе, улыбаясь совершенно по-идиотски, окутанная атмосферой Оксфорда, будто сказочным плащом-невидимкой.
Но на входе в квартиру дожидался Самойлов, и скелет его излучал злорадство. Наскоро осмотрев помещения, я интуитивно заглянула в шкаф.
Бархатные плечики колыхнулись, застучали в тишине кастаньетами. Пустота, чернота. Безысходность.
Не будет ни кратких свиданий, ни болезненных тренировок.
Григорий Воронцов забрал всю одежду, что до этого притащил в мой дом.
Лунный свет пробивался сквозь окна.
В его отблесках экспонаты в витринах смотрелись иначе, объемнее, будто история оживала и каждая вещь творила аккорд в бесконечной мелодии прошлого. Сознание подчинялось иллюзии, дыхание делалось медленнее, погружение в эпоху заставляло тело двигаться в непривычном ритме, плавном, как менуэт.
Гость еще раз обошел все витрины зала под номером двадцать два. Еле различимая тень, скользящая над паркетом. Серебряный звон, шум океана, натянутые лунные струны.
Не поленился, открыл возок, пошарил рукой под скамьями, будто нужный ему предмет могли спрятать подобным образом. В слюдяных оконцах отразилась полумаска из чеканного серебра – много раз, как в фасетчатых глазах насекомого.
Гость пошел по третьему кругу. Вернулся к скульптурному портрету Петра I. Укрытый в тринадцатой витрине портрет был сделан с прижизненной маски работы Карло Бартоломео Растрелли: отличный способ, если подумать, взглянуть в лицо императору. Там же хранились забавные штуки: походная печать императора, государственные печати и чугунный слепок с руки, сделанный пушкарями. Но гостя притягивала скульптура, пробуждая что-то настолько темное, что было страшно заглядывать.
А уж казалось бы, страх изжит, раздавлен, вырван из сердца за столько лет гнева, стыда и боли. Но жизнь – мастерица делать сюрпризы, всегда отыщет что-то на дне, чтоб порадовать грешную душу.
Гость зашипел, вытянул руку, легко, без звона пробивая витрину. Прочное стекло обхватило кисть, обтекло ее, как поток водопада. Молекулы материала, способного останавливать пули и выдерживать направленный взрыв, просто раздвинулись, будто струи, открывая вору богатства внутри.
Интересная техника, любопытно!
Он коснулся скульптуры Петра – и голова императора осыпалась мерцающей пылью. Ответом было ругательство и змеиное шипение, полное гнева.
– Иными словами, – рассмеялся Григ, позволяя себя услышать, – если следовать философии Дао, можно обойти и такие преграды, наполнив их пустотой? Отключить сигнализацию, камеры, войти в непробиваемое стекло? Впрочем, нет, я ошибся; судя по сейфу в доме Петра Кондашова, ты должен видеть, к чему стремишься. А в награду за все труды – лишь пыль и пепел. Досадно.
Синг Шё медленно повернулся, выхватывая взглядом сгусток тьмы у дверей.
– Снова ты, наследник ордена Субаш?
Направленный удар Григ отразил, погасив волну встречным потоком. Стекла в окнах задребезжали.
– Не нужно погрома, – поморщился. – Все-таки мы в музее.
– Я разнес столько музеев… – улыбнулся под маской Синг Шё.
– Ну и как? Разыскал хоть что-то полезное?
Синг Шё взглянул на витрину, в которой успел обернуться пылью оттиск ладони Петра. Снова на московского монстра, прислонившегося к косяку.
– Это подделка, – пояснил Григ, рисуясь и нарываясь. – Ты разрушил барьер, иллюзия тает. Все, что было ценного в зале, хранится в другой коллекции. Между прочим, пока ты не влез, даже кромешники не заметили. Так зачем же крушить? Прорываться силой? Ладно, поговорим о деле. Я пришел спросить: что тебе нужно? Зачем лютуешь в моей Москве?
Новый удар Синг Шё все-таки выбил окна в музее. Григ вновь проявился в дверном проеме и небрежно отряхнул старинный камзол, накинутый на голые плечи.
– Это камзол Якова Брюса? – хрипло спросил Синг Шё, делая шаг вперед.
– Кстати, спасибо за помощь. – Ирония Грига затопила зал, звякнула в осколках стекла. – Я лет сто пытаюсь изъять из запасников вещи и бумаги фельдмаршала, а тут ты со своими гастролями. Выставка в твою честь, оценил? Приманка выложена на блюде, а ты и рад сунуться в пекло: всех убил, все отключил, устроил форменный беспорядок!
Воронцов ударил, несильно, пристрелочно, но и этого оказалось довольно, чтобы со стен упали картины, накренился возок Петра I, а в витрине с оружием чугунные пушки развернули дула, взяв китайца в прицел.
– Пары штрихов не учел – русской лени и привычки срывать все важные сроки. Вещи Брюса из кремлевской коллекции передали в Исторический музей позавчера. Но внезапно заболел куратор. Такая досадная неприятность!
Эти слова он кричал уже с лестницы, торопливо сбегая на первый этаж. Синг Шё стремительно полетел за ним, но гуциня пока не было слышно.
– Что ты узнал о работах Ньютона? – крикнул Григ, выбивая окно и вырываясь на Красную площадь. – У нас много общего, не находишь? Два монстра сумеют договориться. Ведь сошелся с драконом чаротворец Брюс, объединил Запад с Востоком!
Когда Синг Шё выпрыгнул следом, Воронцов отбежал по брусчатке по направлению к Мавзолею. Китаец почуял охранную ауру, идущую от Кремля, но все-таки ударил, уже всерьез, рискуя повредить артефакт, скрытый за подкладкой камзола.
Воронцов не ответил. Зачем?
Синг Шё придавило к брусчатке так, что на камнях осталась солидная вмятина. Древний Кремль нацелился башнями, откликаясь на шепот Грига. Куранты устроили перезвон, набатом отозвались колокола Ивана Великого и всех соборов, скрытых за кремлевской стеной.
Не оказалось на Синг Шё амулетов грозного ордена Субаш, а защитные знаки и талисманы не спасали на чужой территории. Колокольный звон дробил звуки, не было смысла тревожить гуцинь в этих хаотических колебаниях. Когда разом бьют по исподней сути Успенский колокол, Ревун и Медведь, невозможно устоять на ногах.
Грига тоже накрыли звуковые волны, расшатывая, выбивая дух. Но он держался как мог, преклонив колено у Мавзолея и внимательно следя за Синг Шё. Дома, говорят, и стены помогут, вот и Кремль не убил, позволил дышать, учуяв в нем толику Сухаревки.
«Зачем приехал? Кому ты мстишь?» – мысленно спросил Воронцов у дракона.
Синг Шё полосовал его злобным взглядом, пытаясь ползти по брусчатке.
«Я не сын своего отца, и Тамара ему не дочь. Мы не в ответе за грехи Сухаря».
«Вы приняли его покровительство! – наконец-то пришел шипящий ответ. – Считаетесь наследниками, разве этого мало? В Китае семейными узами связывает даже намерение! Тот, кого ты назвал Сухарем, убил прадеда и ответит кровью!»
«Да пожалуйста! Только встань в очередь. Русская традиция, извини».
Синг Шё пригасил пылающий взгляд, а казалось, еще немного – и устроит лазерное шоу в ночи. Новый удар попал в цель: «Слышал, сестрица хворает? Знаю, как излечить!»
Аспид, таким, как Григ, не ставят условия в сердце Москвы!
«Что просишь взамен?»
«Для начала камзол!»
Григ скинул с плеча старинную вещь, скептически осмотрел.
– Этот? – рискнул крикнуть вслух, прорываясь сквозь перезвон. – Да ради бога, держи, фетишист.
Камзол полетел к Синг Шё, китаец извернулся, вцепился руками.
– Между прочим, музейная редкость, я взял эту тряпку в Екатерининском зале, даже не знаю, кто в нем щеголял. Не порви, варвар китайский.
Григ все поглядывал на куранты. Слишком долго, милейший господин Фролов, так-то вы мчитесь на звуки набата? Минута прошла, дольше ждать нельзя, нужно уходить из резонансной зоны.
– Шмотки Брюса я вынес чуть раньше, пока ты занимался разной херней. Твоими молитвами, птеродактиль, орден Субаш вышел из тройного союза. И готов заключить договор. Условия обсудим чуть позже. Если выживешь, гад чешуйчатый.
Послышались звуки сирены, над площадью застрекотало от многочисленных вертолетов, заелозили по брусчатке беспокойные лучи прожекторов. Поймали Синг Шё в перекрестье. Григ воспользовался неразберихой и тем, что преступник в обнимку с уликой обнаружен и обезврежен. Вспрыгнул на крышу ГУМа и устроился поудобнее, чтоб досмотреть финал представления.
К Синг Шё бежали Фролов и Обухов, Патрикей прикрывал их с тыла. Кромешники окружали площадь. Но как только примолкли колокола, над Красной площадью пронесся рев. Стремительный черный дракон взмыл в небо, разметав атакующие вертолеты, и красиво спикировал в кипящую реку, сбрызнутую лунным соком.
– Почему ты не взял камзол? – плакала Софи Вознесенская.
– Потому что ты не просила, – терпеливо ответил Григ, закладывая руки за спину. – Зато я выкрал тело фельдмаршала, и мы можем снова его закопать.
– Захоронить! По ритуалу и с надлежащими почестями!
– Пусть, – не стал спорить Григорий. – Могу разговаривать со всей патетикой и велеречивостью прошлого века, если тебе станет легче.
– За подкладкой камзола, под самым воротом, вышиты тайные знаки! Они подскажут, как вскрыть проход.
– Теперь он в Кремле, не подобраться. Упроси Самойлова сделать выставку.
– Сейчас с ним нельзя говорить о фельдмаршале. Гриша, я должна съездить в Глинки, там фамильный склеп Брюсов. Поможешь?
– Если перестанешь так меня называть.
– Ну прости, мне все время чудится мальчик, подравшийся за сестренку в приюте. Поехали прямо сегодня, Григ?
Она вытерла слезы и улыбнулась. И Григ не смог отказать учителю, увязая все больше, будто в болоте, в тайнах петровских времен.
Я спала неспокойно, все время ворочалась, даже плакала во сне, взахлеб. Казалось бы, должен привидеться Оксфорд, красивые улицы и Юэ Лун. Но когда меня баловал организм?
Разумеется, снились гадости. Мозг не смог принять метания Грига, все анализировал: почему? То приносит одежду, то забирает, подумаешь, неврастеник!
Снова увидел меня с Юэ Луном и окончательно психанул? Или ревность тут ни при чем, а Григ что-то решил для себя, мрачное, жуткое, преступно-кровавое, оттого и забрал вещи из шкафа? Неужели он в самом деле заключил союз с черным драконом?
Если так, он сжигает мосты. Те шаткие конструкции из веревок, что когда-то соединили нас и позволили помечтать о будущем, в котором сложится «мы».
Как его удержать, образумить? Оттащить от самого края пропасти?
Эти мысли отравленными иголками вонзались в мой воспаленный разум, заставляли ворочаться и кричать, лить слезы и повторять его имя, будто магическое заклинание.
А под конец забытья в подсознание ворвался дракон, перечеркнувший рассветное небо узкой чернильной кляксой. В гневе он метался над башней и шипел:
– Ну хорош-ш-шо! Любишь играть? Поиграем! Подпиш-ш-шем с тобой договор, но счет я прос-с-ставлю немалый.
Я широко раскрыла глаза, вслушиваясь и гадая, наяву мне послышалось или в бреду. От вчерашней чудесной расслабленности не осталось даже следа, тело ныло, разом нахлынуло: трупы, завод, Кудринка.
Интересно, как Долли? Смогла оправиться? Или подобные раны не заживают по щелчку пальцев? Помогла ли Марго или в такие минуты хочется убить всех друзей и знакомых, повторяющих банальные ужасы? Типа, все хорошо, не грусти, он бы не хотел, чтоб ты плакала, живи за двоих, терпи… Ничего не хорошо, и терпеть не стоит. Нужно выть, кусаться, бить посуду, орать – лишь такие выбросы негатива хоть как-то помогают разбитой душе, а вовсе не смирение и покорность.
Слезы – защитная функция в стрессовой ситуации. Они так нужны, так целительны, зажимать их внутри – преступление.
Затрезвонил телефон, я метнулась в прихожую. Думала, узнаю что-то о Кудринке, но нервозная Варька отдала приказ:
– Десять минут на сборы – и в штаб! Сегодня ночью дракон обокрал Исторический музей и слегка помял Красную площадь.
– Чего? – удивилась я. Нет, все понимаю, Изнанка, исподы, но есть же в мире святые вещи! – В смысле, помял Красную площадь?
– Того, – огрызнулась Шестая. – Ну, не помял, им самим помяли, в брусчатку вдавило гада. Короче, я тебя жду.
Я попыталась обуть кроссовки, одновременно допивая кофе, сунула чашку Самойлову вместе с недожеванным бутербродом. Схватила скрипку, рванула к балкону.
Второй день недосыпа, достали уже!
Совещание в павильоне в Останкино прошло в скромном семейном кругу. По сравнению с недавним собранием народу в кабинете набилось немного.
Сам командор, капитаны-любимчики – Обухов, Людмила и Патрик, – еще пара-тройка полузнакомых. Ну и Сестры из Лицевого корпуса, шесть со-зданий, за исключением Кудринки.
Даже чашек на всех хватило, будто обсуждали не грандиозный провал, а устроили летний корпоративчик. Чай, кофе, печеньки, конфетки. Так мило, что зубы сводит.
Фролов не обзывался «голубчиками» и «сударынями бесценными», вводил высший состав кромешников в курс дела строго по существу.
Курс, надо сказать, был так себе. Обвалился за ночь курс Бюро Кромки, резко подешевели акции. А ведь и так, поделилась Варька, им урезали дотации при Брежневе, а уж в годы перестройки вообще закопали – отсюда и кризис в девяностых годах, разгул исподней преступности. Шеф из пепла поднял Бюро, собрал талантливую молодежь…
– Итак, что мы имеем? – Фролов нахмурился, и Шестая послушно заткнулась. – Скверный прикуп, господа гардемарины. Зная об интересе дракона, я лично договорился там. – Краткий кивок в потолок, но я не поняла, с кем именно. С богом? С администрацией президента? – Мне выдали артефакты Брюса из старых кремлевских запасников. Мы анонсировали выставку в СМИ, запросили питерские музеи, которым досталась большая часть коллекций Якова Брюса. Намечалась грандиозная экспозиция в Государственном историческом музее.
– Почему сдвинулись сроки? – уточнила безжалостная Марго.
Громова молчала, но смотрела с укором, и сейчас за ее плечами была не просто красивая башня, а все Министерство иностранных дел. Чудилось, что за зданием МИД метал гневные молнии Кремль, замолчавший со времен революции, терпеливо сносивший все издевательства, а теперь разбуженный невесть кем. Будто всесильный старик-богатырь пробудился, осмотрел территорию, недосчитался монастырей и храмов в кольце зубчатых стен и пришел в бесконтрольную ярость. До сих пор дрожь стояла по всей Москве, а дорожные службы пилили деревья, сломанные ураганом.
– По вине администрации ГИМ, – поморщился командор. – Куратор выставки заболел, меня не поставили в известность.
– И что, это повод? – начала было Варька, но Четвертая зыркнула из-под челки, и Шестая сразу притихла.
Видимо, Громова знала больше и разбиралась в обустройстве выставок особой государственной важности.
– Почему не поставили караулы?
– Мы поставили! – взъярился Фролов. – Но поскольку открытие выставки перенесли на четыре дня, чтоб приурочить к памятной дате, руководство музея настаивало на смягчении охранных мер. Они были настолько любезны, что обратились в Министерство культуры, и мне категорически рекомендовали – оцените, любезные, формулировку! – ограничить присутствие Бюро Кромки на территории ГИМ.
Мария чиркнула что-то в блокноте, сделав пометку карандашом.
Катя Стрельцова от крика Фролова страдальчески сморщилась, но промолчала, баюкая руку в бинтах. Ее высотка стоит слишком близко к колоколам Кремля, вот и зацепило волной. Катерина сделала все этой ночью, чтоб остановить ураган, ей даже удалось отстоять Зарядье, но цена за подвиг была высока.
Я представила себя на месте Котельни и задохнулась от ужаса. Звон главных колоколов Кремля не перекрыть даже оркестром, что уж говорить о маленькой скрипке! А что я могла еще предъявить, кроме умения наяривать чардаш?
– Что пропало? – снова Марго.
– Поначалу решили, что ничего, – взял слово Данила Обухов. – Ну, то есть ущерб нанесен, дракон порезвился в зале Петра, уничтожил ценные артефакты. Его обнаружили на Красной площади со старым кафтаном в руке. Потом оказалось, что эта вещица висела в витрине Екатерины и к Брюсу отношения не имела. Так что из будущей экспозиции он ничего не украл. Ящики хранились в подвальной комнате, замки нетронуты, печати целы.
– Это возьму на себя, – перебил гардемарина Фролов. – Понадеялся на сотрудников ГИМ, черти их побери! Кинулся искать по столице дракона! А иллюзии поутру развеялись. Мы недосчитались коллекции, запрошенной из кремлевских запасников, и кое-каких экспонатов из музеев Санкт-Петербурга. Вполне вероятно, еще в то время, когда мы окружали дракона на площади, его помощники скользнули по Кромке, унося награбленное добро. Синг Шё отвлек на себя внимание и ушел, когда сообщники скрылись.
– А ведь какая намечалась ловушка, – вздохнул бесхитростный Патрик. – Все подразделения в боевой готовности, засады вокруг музея, на входе магический круг бессилия…
Людмила ткнула его локтем в бок.
– Я должна заметить, господин Фролов, – строго проговорила Громова, – что последствия для агентства «Брюс» могут оказаться плачевными. Вы занимаете это кресло лишь потому, что там, – она тоже ткнула в потолок маникюром, – не знают, кем вас заменить.
– К сожалению, – вступила Марго, буравя Фролова взглядом, – если верить историческим хроникам, со времен Федотова в Бюро Кромки не было достойного командора. И вообще, изначально столицу по задумке Якова Брюса должен был охранять орден Субаш, наследник тайн и традиций.
– Так объявите Воронцова главой! – с улыбкой предложил взбешенный Фролов.
Элеонора вскочила со стула, переводя отчаянный взгляд с командора на Первую и обратно в какой-то ирреальной надежде. Но Марго отставила в сторону чашку и покачала головой. С сожалением. Жестом усадила на место Вторую.
– Прошлое не изменить. Уже ничего не исправить. В лице Григория Воронцова мы имеем лишь то, что заслужили.
– Тогда вернемся к делам насущным, – предложила неунывающая Варвара. – У нас есть еще артефакты, привлекательные для Синг Шё? В кремлевской коллекции, я так понимаю, были не только шмотки, но и книги Брюса из Сухаревки?
– Не магические, – уточнил Фролов. – Обычные записи по алхимии, движению звезд и небесных тел, наработки по архитектуре. Из интересных вещиц – уцелевшее письмо Петра I. Невероятной цены документ. Император вел обширную переписку, сохранились даже записочки, отправленные подчиненным. А вот писем к Брюсу почти не осталось. Удивительный факт, государи мои, ведь с любезным алхимиком и чародеем Петр был особенно дружен, даже назначил Брюса распорядителем своих похорон!
– Чем вы хвастаетесь, командор? – Первую аж передернуло. – Тем, что профукали оригинал единственного письма, проливавшего свет на ритуал со-зданий? Хоть стреляйся от человеческой глупости. Да этому письму цены нет, Фролов! Его бы сейчас исследовать с помощью современной науки, вплоть до молекул и атомов! Сканировать, облучать, обрабатывать магическими реактивами… Кто знает, сколько еще информации хранил этот кусочек бумаги!
Между Первой и Фроловым заискрили молнии. Я услышала, как изменилась музыка, грозя новыми бедами и бессмысленными жертвами в стане союзников. Побледнела и в фальшивом припадке опрокинула чашку с остатками чая.
Пока все суетились, бегали с тряпками, вытирали сладкую лужу, обстановка слегка разрядилась. Обухов взглянул с благодарностью, Люсьен выставила большой палец, быстро, почти незаметно, и снова села, как примерная школьница.
– А ведь в Бюро утечка, – озвучила очевидную мысль Котельня, впервые за все собрание. – Кто-то знал о ловушке в ГИМе и успел сообщить, как полагаете?
Почему-то сразу представилась Долли, ее тайные свидания с Гордоном. Возможно, испод спросил о драконе. Могла ли Кудринка проболтаться о готовящейся операции?
Однако все смотрели на Нору, которая гневно хмурила брови.
– Ну, что уставились? – сорвалась она, делаясь неприятной до крайности. – Я с Григом не виделась несколько дней, лучше Седьмую спросите!
– А при чем тут Григ? – удивилась я. – Мы встречались, но я же ничего не знала! Ни о ловушке, ни о музее. Меня не посвящают в планы Бюро!
Обухов придвинулся ближе, готовясь зачем-то меня защищать. А я по-прежнему не понимала. Было больно от признания Элеоноры. Не встречалась в последние дни, а до этого? Бегала на свидания, услаждала любовника в теплой постельке? Странно, что все отвлеклись от дракона и снова спустили собак на Грига. Или попросту знали больше, чем я? Что весил мой жалкий месяц знакомства против их многолетнего ужаса?
– Кстати, – снова вступила Варька, отвлекая внимание на себя, – а где китайский красавчик? Этот пастырь, или как его там?
– Пастырь теней, или Жнец душ, – дернула бровью Марго, – в китайской мифологии провожает усопших до моста беспамятства Найхэ, из-за которого нет возврата. Если сравнивать, то кто-то вроде Гермеса, но работка у Жнеца попроще и ограничена царством Аида.
– Страсти какие, – одобрил Патрик. – Так где же наш проводник?
– Плескается в речке, – скривилась Стрельцова. – И своих нагнал, настоящий заплыв. Объясняй после этого москвичам, что не стоит купаться возле Кремля. Целое утро от них нет покоя: греются на моем причале, а после снова в воду ныряют.
– А почему у Котельни? Синг Шё упал в воду напротив Кремля!
– Дракон драпанул в мою сторону. Ну и где-то в районе башни эти пастыри потеряли след. Теперь ищут подземный проход в катакомбы, убеждают пустить их в подвалы, мотивируя моей безопасностью. Типа я полная дура и не замечу змеюку! Короче, достали безмерно, жильцы беспокоятся, в чате жалобы. Уберите их от моей высотки, иначе Жнецов поубавится!
Третья воинственно взмахнула рукой, ойкнула от боли и снова умолкла.
– Вернемся к утечке, – предложил Фролов. Милейший Вадим Никанорович явно увидел козла отпущения в моем незабвенном лице и собирался продолжить перекладывать вину на девичьи плечи. Как сказал бы Юэ Лун с неизменной улыбкой, подменять белое черным. – У нас есть доказательства сговора Грига с Синг Шё, черным драконом. Госпожа Вознесенская, вы уверены?..
Я не успела узнать, в чем уверена, а в чем нет. Даже слова вымолвить в защиту Грига. Или попытаться узнать подробности.
Я подпрыгнула на стуле от резкой боли, пронзившей заполошное сердце, там, где струился светлый металл. Лиловая кровь потекла изо рта – и не только у меня, у других сестер! Поперхнулась Варька, закашлялась пурпуром, согнулась пополам Маргарита, у Норы полились кровавые слезы!
– Что это? – прошептала Мария. – Кто кричит? Откуда удар?
Я тоже слышала крик, от которого трескались перепонки, внутренний вопль, полный боли. Неизбывное одиночество, растянувшееся на долгие годы, прорывалось сквозь барьеры души, оглушая, буравя мозг в ультразвуковом диапазоне.
Новый удар, шестерым под сердце. Отточенным ритуальным ножом.
– Долли! – всхлипнула Катерина, размазывая кровь под носом. – Дашенька, сестра, держись, мы сейчас!
– Будьте вы прокляты, командор, с вашими совещаниями!
Я не слышала, кто это крикнул, возможно, потерявшая корректность Марго, умиравшая вслед за любимой подругой. Ведь она сидела у Кудринки, когда ее вызвал Фролов! Могла бы биться сейчас за сестру вместо обсуждения провала кромешников!
Мы с Варькой мчались впереди на котах, и в руках Шестой сверкал гибкий меч, а глаза горели адовым пламенем. Хотелось верить, что мы успеем, ведь боль слегка отпустила, смягчилась, стала глухой и терпимой, будто Долли ввели анестезию.
Марго летела, как настоящая ведьма, на прихваченной в агентстве швабре. Горе и гнев изменили лицо, и сквозь вечную училку, образцовую леди, проступила вдруг демоница, яростная, жаждущая убийства. Словно торнадо упало на город, смело весь культурный слой и в открывшейся бездне обнажилось капище, на котором приносили кровавые жертвы. Не было больше интеллигентности, налета образования, осыпались ненужной листвой все дипломы и ученые степени. Остался сухой песок боли и безнадежная ярость женщины, одинокой и неприкаянной, у которой отнимали подругу!
На Кудринской площади мы были первыми, как наконечник копья, как авангард атаки. Вокруг высотки клубились тучи, взрывались молнии, бил в окна ветер, раскачивая звездный шпиль. Внутри дома кричали люди, с нижних этажей пытались спуститься через окна по связанным простыням. Дом тряхнуло, я увидела, как кто-то сорвался и остался лежать у стилобата, окрасив алым асфальт.
Двери парадного входа заклинило, в них бились перепуганные жильцы. В квартирах отчаянно выли собаки, добавляя визгливые ноты в общее звучание катастрофы.
Дом на Кудринской площади лихорадило, как огромное существо. Организм выходил из строя, поднималась температура, искрила проводка, обрывались лифты. Из окна второго объема потянуло дымом и гарью, пожар распространялся с бешеной скоростью, но дом к себе не подпускал. В его теле скопились вирусы, порожденные людским негативом. Дому отказывали в поддержке, не ремонтировали, перестраивали, вносили корректировки, не согласовывая с хозяйкой… И вот теперь башня мстила за все!
Марго волей со-здания потянула дверь, вырывая створки наружу. В проход выпали люди, и самых первых буквально растоптала толпа. Через миг образовался новый затор, расчищать который не было времени: огромная куча из человеческих тел, смятых, покалеченных, орущих от боли.
А дом все дрожал, пульсировал, как огромное серебристое сердце, вскрытое скальпелем потрошителя.
Вокруг башни горели руны. Я не могла разглядеть всей окружности, но услышала, что дом окольцован теми же знаками, что – вечность назад! – увидела на летней сцене театра, в ночь, когда погибла Элен. Я узнала страшные знаки, которые уничтожил Григ!
– Через дверь не пробиться! – крикнула Варька. – Айда по стенам, скорее!
Марго направила швабру вверх, и мои коты изменили курс. Мы пытались прорваться под самый шпиль башни, окутанный черными тучами.
Внизу собирались кромешники, показались еще три сестры. Катя-Котельня крикнула нам, чтоб не оглядывались на тылы, живо выстроила Нору с Марией в подобие треугольника. Раненая рука мешала, но Катерина направила всю энергию своей башни на стабилизацию Кудринки, спасая запертых в доме жильцов. Близость гостиницы «Украина» помогла, заморозила трещины, зазмеившиеся по цоколю. Чуть помедлив, Мария Громова присоединилась, замкнув треугольник.
Мы же летели вверх, где шел бой, неравный и страшный.
Кто с кем бился? Не разглядеть!
Чем смогу помочь – и сама не знала. Просто мчала на выручку милой Долли, измученной, славной, зависимой. Потерявшей желание жить. Я не слышала, что с ней сделали, я почти не ощущала музыки Пятой, зато било в уши жужжание ос, дополненное шелком гуциня.
Башня норовила нас скинуть, сопротивлялась, не верила. Она почти вышла из-под контроля Лицевого корпуса Брюса. Дом на Кудринской площади утрачивал связь с со-зданием, бился в агонии, умолкал. Стихали моторы бипланов, останавливались пропеллеры, умолкало извечное «от винта».
Долли, держись, мы идем! Выживи, Пятая, ну пожалуйста!
Тучи били нас, не пускали, ветер почти скинул Марго со швабры, разметал ее черные волосы, делая воистину страшной. Я подхватила Первую, перетащила на Райта. Кот рыкнул от неподъемного груза, заскользил когтями по стене высотки, но удержался, прыгнул наверх.
– Дом рушится! – прошептала Марго. – Но это не он, а Долли бьется сейчас в агонии, забирая магию всего района.
– Башня сломается? – ужаснулась я.
– Дом удержат, но там, внизу, прорвало канализацию и затапливает бомбоубежище. Если взорвутся трубы, сковавшие реку Пресню…
Я вспомнила о подземных ходах, изрезавших весь район. Паттерны, так назвала их Долли. Под высотным зданием на Кудринской площади пряталось бомбоубежище, законсервированное в перестройку. Если Пресня вырвется на свободу и подмоет опоры паттерн, целые улицы рухнут в ад!
Шестая – единственная из сестер, кто не терзался сомнениями. Слезы и крики ужаса не спасали там, где шел смертный бой. Только действие, контратака. Меч мелькал в ее тонкой руке, отбивая прицельные молнии, Лефт метался по парапетам полуразмытой тенью. Варька прорывалась все выше, и я направила Райта за ней. Кот прыгнул, не удержался, снова заскользил на когтях. Кое-как влез на террасу.
Марго спрыгнула на парапет. Обняла меня, потрепала по взлохмаченной голове. Вся такая грозная, неземная, с глазами раскосыми, как у ведьмы. Хоть иллюстрации с нее рисуй. А может, она знала Булгакова? Лезет же в голову всякая чушь, пробивается в разум на волне истерики!
– Здесь проход к лифту. Я прорвусь изнутри. А ты оставайся на этой террасе и попробуй скрипичным этюдом развеять тучи над башней.
– Там дракон, я его слышу!
– Синг Шё тоже смертен, и я рискну. У меня, кроме Долли, нет близких. Не плачь, мы справимся. Ради нее.
Последние слова Марго процедила, распахивая чью-то балконную дверь, и скрылась во мраке квартиры. Оттуда пахнуло гарью и плесенью.
Я достала скрипку из кофра, с которым уже срослась, будто рыцарь с боевыми доспехами. Посмотрела на жуткие тучи, в которых скрылась Варвара. При чем тут скрипичный этюд, разве дело в репертуаре? Импровизация – наше все. Занавес, рампа, мой выход!
Мелодия полилась сама, будто скрипка ждала лишь команды. За меня играли не руки, а пропитанное болью сердце. Ветер споткнулся о волны звуков, опрокинулся навзничь, будто ребенок, поцелованный океаном, – в пене, в песке, в ракушках. Башня перестала дрожать, будто в музыке скрывалась пилюля бессмертия, облегчившая боль, придавшая сил. Будто я дотянулась до Долли, скребущей по полу в предсмертном хрипе.
Тучи взметнулись выше, под шпиль, зацепились за звезду, раскачали. Я увидела чешуйчатый хвост, отблеск меча и тело льва с разодранным бронзовым боком. Райт взвыл, как дурной, и кинулся к Лефту, полосуя дракона когтями.
Я вдогонку ударила скрипичным запилом, немилосердным для уха, режущим, будто алмаз стекло. В парапет вонзилась когтистая лапа, ломая ограду террасы, сковырнула ажурную башенку, увенчанную тонким шпилем. Райт спрыгнул обратно ко мне, заслонил, впился в дракона клыками и сорвался вниз с пронзительным визгом, смятый жестокой атакой. Исхитрился вцепиться в балкон, выворачивая когти на передних лапах, вернулся, прижался к ноге, грозно оглядывая небеса. Почти сразу из-за туч показалась Шестая с мечом, замаранным алым.
– Силен, гадина, – прошипела сквозь зубы, сплюнула полный рот крови. – Обвился вокруг, не пускает. Марго внутри? Там везде дым! Я за ней. Алька, играй, сеструха!
В этот же миг над притихшим городом, придавленным исподней грозой, с тихим звоном треснул магический свод. Вниз посыпались невесомые стеклышки, слюдяные окошки, стрекозиные крылья. Башня на Кудринской площади перестала поддерживать купол.
– Не смейте, командор! – Крик откуда-то снизу, голосом Маши Громовой. – Нам тут только океанских штормов не хватало!
Внизу тоже шел бой, страшный и яростный. На кромешников напали марионетки, покорные мелодии циня. От реки бежали китайские пастыри, им наперерез ломился отряд присягнувшего дракону Жуза. Но хотя Жнецов было меньше и сверху они казались утесом, который топил беспощадный прилив, я верила в победу Найхэ. На окрестных клумбах расцвели ликорисы, а талисманы умерили пыл исподов солнечной Азии. Жнецы оправдали название, уводили противников за Желтый источник без права возврата через мост Найхэ. Я пыталась разглядеть Юэ Луна, но с такой высоты не видела разницы, не могла отличить своего Китайца от прочих проводников.
Впрочем, я не смотрела вниз. Я играла до кровавых отметин на пальцах, и казалось, что музыка длится века, а на деле прошла всего пара минут, даже Варька еще не скрылась в квартире, оглушенная падением купола.
Я впервые увидела в ее глазах что-то похожее на испуг. Она беззвучно кричала, смаргивая едкие слезы, а потом мимо нашей террасы пронеслась усатая морда дракона, сминая конструкцию, как салфетку.
Меня опрокинуло вниз, следом съехала Варька, коты нас поймали, подставили спины, но сами падали грудой металла, тщетно пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Время растянулось на доли секунды, выворачиваясь наизнанку.
Внезапно дом на Кудринской площади окончательно умолк и ослеп. Свет погас, затянув окна черным, словно веки прикрыл покойнику. А под нами возникла дорога, зыбкая электрическая дуга, давшая шанс котам. Те оттолкнулись, прыгнули, перелетели на малую башню, ломая шпиль, сбивая скульптуры, еще прыжок, и еще… Приземлились! Твари мои ненаглядные, гордость гостиницы «Ленинградская»!
Земля под ногами дрожала от гнева или это подрагивали колени после безумного спуска? К нам бежали Обухов и Патрикей…
Из-под шпиля, в огненном коконе, схожим с шаровой молнией, спустилась бесчувственная Марго, задохнувшаяся в вязком дыму. К телу Первой поспешил сам Фролов, проверил пульс, вздохнул с облегчением.
Снова что-то упало с крыши, а когда пыль осела, я закричала. От боли и от осознания правды. В куче битого кирпича лежало растерзанное тело Кудринки. С ребрами, торчащими из пробитой груди, со ртом, перекошенным хрипом боли, с переломанными ногами и свернутой в сторону шеей.
И все же Долли была жива, каким-то чудом, энергией башни! Она еще смотрела на мир, пыталась дышать, скребла пальцами землю.
Я хотела побежать к ней, укрыть. Многие хотели, но остались на месте, тратя бесценные секунды впустую. Потому что над телом Долли склонился Григ, безумный, опасный, настоящий дьявол, покинувший ад. Торс оголен и изранен, черные перья укрыли Кудринку, будто причудливый плащ. Григ даже не смотрел в нашу сторону, сосредоточившись на лице жертвы, впитывая последний вздох, последний взгляд, полный боли и отчаянной мольбы о смерти.
Я слышала, как крики жильцов, гибнущих в ловушке мертвого дома, подпитывают Грига, придают ему силы, он наслаждается их звучанием как самым желанным концертом. Я видела, что руки его – сильные, тонкие пальцы – все еще находятся внутри тела Долли, в рваной ране, хлещущей лиловой кровью, там, где недавно страдало сердце.
Он, как маньяк-патологоанатом, вскрыл интересное тело и теперь вынимал орган за органом, раскладывая их на земле. Он упивался агонией Пятой, слизывал с губ брызги крови, будто пряный коктейль. Дегустировал смерть со-здания.
Монстр во плоти, исчадие ада, образ, который мне не развидеть.
Наконец поднял голову, осмотрелся, прислушался к нарастающей дрожи, к кипучему протесту плененной реки, к звонким трещинам по телу здания. Встретился со мной фанатичным взглядом – ни капли раскаяния, только вызов: правилам, законам, самому себе, тщетно пытавшемуся жить нормально.
Увы, нет чудес, только чудовища!
И не нам переписывать ноты жизни.
Григ улыбнулся жутким оскалом, перевел взгляд на Долли и кратким движением острых, как бритва, когтей перерезал горло Пятой сестре, заставляя умолкнуть навеки.
Сразу все стихло, растеряло накал, обернулось вокруг сознания ватой, пропитанной хлороформом. Успокоилась река, устояла башня, перестала трястись в припадке земля.
Смерть Кудринки, словно желанная жертва, отменила близкую катастрофу.
Григ взмахнул крыльями, срываясь вверх, в самые черные тучи над башней. Мелькнул хвост дракона, раздался рык – и оттуда, из мрачных высот, упал шпиль, накрывая Долли звездой. Настала оглушающая тишина.
Через миг-другой она взорвалась, сменилась сиренами скорых, пожарных, бесконечных машин полиции. Но мне было уже все равно.
Сил хватило, чтоб погладить котов, возвращая тварям прежнюю форму. Я упала на Райта, и мы понеслись. От руин, от мертвого тела Кудринки, прочь от страшного выбора Грига. От всей этой мистики, боли и ужаса, въевшихся в разбитое сердце серебром пятиконечной звезды.