Вниз вели десять ступенек. Бетонный лестничный пролет был узким. Человеку с лишним весом тут не пробраться ни за что. Застрял бы между кирпичными стенами. И сильно высокому тут было бы сложно. Лампочки свисали с потолка, задевая за макушку даже невысокую Рыкову.

Они спустились на три ступеньки – он впереди, она сзади, когда услышали приглушенное поскуливание.

– Собака! – выдохнула Рыкова, добавив едва слышно. – Вот он где ее прячет. Сволочь!

– У тебя пистолет с собой? – повернул к ней лицо Юркин.

– Да нет, блин! Пришлось сдать на ночь. Генерал вчера строил нас по этой теме. – Она все пыталась рассмотреть через его голову хоть что-нибудь в узком проеме. – А у тебя?

Он полез в левый внутренний карман пуховика. Достал пистолет. Неумело повертел в руке.

– Вот. Есть, но я ненавижу оружие. Если хочешь…

– Хочу! – вырвала она ствол у него из руки, осмотрела. – Левый? Не твой?

– Левый. Завалялся с давних времен.

– Отлично. Заряжен?

– Да. Все патроны на месте.

– Посторонись.

Рыкова попыталась протиснуться мимо него вперед. Но проход был очень узким. И им пришлось непросто. Они так тесно прижались друг к другу, что ловили дыхание друг друга. И он с ума сойти, что сделал! Он поцеловал ее снова. По-настоящему, не как школьник.

– Нашел время, – выдохнула она ему в лицо, но улыбалась при этом. – Все, идем…

Воробьев сидел на корточках перед чем-то в дальнем темном углу. И это была не собака. Собака Грековых лежала, вытянув лапы и пристроив на них морду, перед одной из мисок. К еде она не притронулась. На них не отреагировала. Лишь чуть скосила взгляд. И Рыковой почудилось, что еще тяжело вздохнула. Воробьев по-прежнему сидел на корточках, и что-то шипело в его руке. Надувалось, шипело, сдувалось.

И тут Надя догадалась. Но не только из-за странного шипения. Она рассмотрела в полумраке подвала вытянутые мужские ноги в черных спортивных штанах и шерстяных носках.

– Как давление, Иван Сергеевич, ваш пациент в порядке? – спросила она громко и резко.

И, не дав опомниться подскочившему Воробьеву, наставила на него пистолет и заорала:

– Мордой в пол, живо! Руки за голову! И не дергаться, башку продырявлю! Ну! Живо!

Он не сразу подчинился не потому, что желал оказать сопротивление. Силы были явно не равны. Он просто опешил, остолбенел. Рыкова с пистолетом выглядела сумасшедшей бабой, готовой открыть огонь все равно по каким мишеням. Даже если его ресницы резко дернутся.

– Все, все, спокойнее, капитан. Я подчиняюсь. Ваша взяла.

Воробьев улегся на ледяной бетонный пол. И сразу подумал, что Грекову после такого холода не оклематься. А ему самому оставалось совсем немного до полной победы. Может, дня три-четыре, не больше. И Греков бы умер! Но черт знает, кто его там, наверху, охраняет?! Опять его спасли!

Он покорно позволил связать себе руки за спиной ремнем пижонистого следователя Юркина. Когда шустрые руки Рыковой его обыскивали, он не сопротивлялся. И даже ответил на вопросы, что за лекарства при нем оказались.

– То есть вы планомерно убивали несчастного Грекова, только-только отошедшего от первого происшествия? А заодно и его собаку?

– Собака просто спит.

– И не ест, – возразил сердобольный Юркин.

– Кто же ест, когда спит? – попытался пошутить Воробьев и тут же получил удар ботинком Рыковой по ребрам. – Ну, каюсь, вчера переборщил с дозировкой. Но это не опасно. Собака в порядке. Чего не сказать о ее хозяине.

– Что с ним?

Рыкова перешагнула через распростертого на полу Воробьева, наклонилась над Валерием, нащупала пульс на его шее. Он еле ощущался.

– Алексей Иванович, вызывайте группу, «Скорую». Греков очень плох.

– Уже едут. Все едут. И мой начальник тоже, – закончил он с тяжелым вздохом. – Так что с Грековым? Чем вы его кололи?

– Тем же снотворным, что и его собаку. Сильным снотворным, никаких наркотиков. Он просто заболел пневмонией. Не выдержал его организм переохлаждения на бетонном полу. Ну, тут уж я не виноват!

– Поднимаемся и выходим! – рявкнула Рыкова. – И без резких движений. Алексей Иванович, помогайте его поднять.

Воробьев мешал им, сделавшись вялым и тяжелым. Но выйти на улицу ему все равно пришлось. Рыкова отвесила ему еще одного пинка, да такого, что в копчике будто что-то хрустнуло. И сколько бы он ни тянул время, на входе в подпол его уже ждали сотрудники полиции во главе с начальником, которому он лично сегодня обещал вылечить его жену.

Вот почему-то именно за это Воробьеву сделалось особенно стыдно. Ни за одно свое злодеяние не стыдно было – заслужили, суки. А за невыполненное обещание совесть грызла. И когда его вели к машине, он притормозил возле полковника и извинился.

Увозить его не спешили. И сквозь решетку полицейской спецмашины он видел, как на носилках вытаскивают на улицу из его подвала Валеру Грекова. Того уже успели укрыть теплым одеялом, но рука из-под него выскользнула и безвольно повисла. И доктор Воробьев рассеянно подумал, что, если Греков не выживет, ему и его смерть приплюсуют. Пусть бы уж выжил! Сидеть в тюрьме до конца своих дней он не планировал…

Доктора привезли туда, откуда пару часов назад его вытащил дорогой адвокат. Даже камера оказалась той же. Правда, теперь там он был не один. Какое-то грязное, вонючее существо о двух ногах и лохматой голове страшно храпело на панцирной койке первого яруса. Воробьеву пришлось лезть наверх.

Стоять или сидеть у него не было сил. Пока его везли сюда, он понял, что проиграл окончательно. Выкручиваться, что-то придумывать, врать – бессмысленно. Он был пойман с поличным. И теперь…

– Только сделка со следствием, Иван Сергеевич, – проникновенно смотрел ему в глаза все тот же блатной адвокат следующим утром. – Иначе никак! Говорите правду и только правду. И никакого отступления от правды. А мы уже будем думать, какую статью применить, чтобы смягчить приговор.

Ну да! Как же! Правду и только правду! Черта с два он расскажет то, о чем следствие даже не догадывается. Он-то знает, что чистосердечное признание облегчает душу и совесть, но увеличивает срок.

– Я виноват только в смерти Екатерины Гришиной, – ответил он таким же точно проникновенным взглядом адвокату. – Никаких других убийств. И Гришину я убил в состоянии аффекта.

– А похищение Грекова?

– Ну… Похищение – да, имело место быть. Но он ведь не умер. Он жив?

– Жив, но очень плох, – нехотя признался адвокат. – Ваши приемы нанесли Грекову тяжкий вред здоровью. К тому же есть свидетельница, которая утверждает, что вы способствовали падению Алены Грековой в овраг.

– Бред какой! Ничего я…

– У нее есть видеосъемка, Иван Сергеевич. – Адвокат потер щеки, склонился над столом в его сторону. – Нам надо с вами продумать все досконально и выстроить линию защиты. Но если вы мне не станете помогать, то…

– Не стану, – сгорбился Воробьев. – И вообще отказываюсь от ваших услуг. Уходите.

На него вдруг накатила такая усталость, такая безнадежная беспомощность, что тратить свои деньги на бесполезное трепло в дорогих шмотках он точно не станет. Он и без него сможет рассказать, как все было. Да, сможет.

– С чего все началось, Иван Сергеевич?

Юркин, по случаю допроса подозреваемого Воробьева надевший строгий черный костюм и серую рубашку с черным галстуком, выглядел как на похоронах. И смотрел на доктора сурово-скорбно. Ему уже все было ясно. И в мыслях он уже определился с суровым наказанием матерого убийцы. И в его вопросах даже просачивались намеки на то, что доктор был настоящим маньяком и действовал в отношении своих жертв, будучи не совсем адекватным.

Вот буквально минуту назад Юркин сказал, что намеревается провести экспертизу его вменяемости.

– Успокойтесь, майор, я не псих и не маньяк, – проговорил со вздохом Воробьев и криво ухмыльнулся. – И мотив мой вполне понятен. Вам – пока нет, а мне – да.

– И каким был мотив всех ваших преступлений, гражданин Воробьев? – Юркин поправил узел черного галстука.

– Деньги! Деньги проклятые. И любовь. Не смотрите так, майор. Я в самом деле любил Грекову Алену. Она могла свести с ума любого мужчину. Потому что сама была сумасшедшей. И эта ее загадочность, вызванная болезнью, которую она подцепила на отдыхе, не давала покоя. Она будила в мужчинах воображение, разжигала страсть.

– Вы с ней спали? – уточнил Юркин и поправил камеру, которая снимала все.

– И еще как! Это была такая страсть! Пока ее никчемный муженек лапал свою домработницу, Алена меня трахала! И как! Я с ума по ней сходил. И мечтал, да, ее вылечить и забрать себе у этого вялого инфантила.

– Чем было вызвано ее заболевание?

– Какие-то насекомые покусали ее во время оргий на далеком острове. И вывели в ее мозгу целые популяции. Когда лечение давало успехи, болезнь затухала. А потом снова-здорово. Но сумасшедшей, честно, она мне нравилась еще больше. – Воробьев чуть наклонился вперед. – В моменты приступов она такое творила в постели!.. В общем, я любил ее. Очень любил! И хотел каждую минуту. А когда она написала завещание в мою пользу, то моя любовь к ней выросла в разы. А потом ей вдруг приспичило пойти на выборы. Я даже поссорился с ней, пытаясь отговорить. Бесполезно! Амбиции у Алены зашкаливали.

– И ей, чтобы баллотироваться, надо было избавиться от всего, что имелось?

– Да! Она переписала на этого слюнтяя все имущество. Все до последнего гроша передала ему! Тайно, конечно. Он не знал. Но факт оставался фактом – Алена сделалась нищей. Потом у нее случилось страшное обострение. И ей пришлось выйти из предвыборной гонки, иначе о ее болезни узнали бы все.

– Она передумала идти на выборы? И решила вернуть все, что тайно перевела на мужа?

– Да. Алена попыталась действовать опять через того же адвоката, но тот уперся. Обратной процедуры возврата дарения не существует. Она захотела с Валерой поговорить начистоту. Но я запретил. Я понимал, что у нее ничего не выйдет. Греков столько лет скрипел зубами и терпел ее выходки, что был бы только рад смотаться от нее подальше. И тогда Алена придумала план…

– Какой план?

– Как остаться вдовой. И унаследовать после смерти мужа все то, что когда-то ему подарила. И мы с ней придумали эту прогулку на снегоходах. Валерик плохо им управлял. Не любил таких диких прогулок по снегу. Алена же была виртуозом. Она заманила его на кабанью тропу, попыталась столкнуть с лыжни в глубокий овраг. Не вышло. У Грекова вдруг заглох снегоход. Вот понять не могу!.. – воскликнул Воробьев, обхватывая голову руками. – Что за ангелы его охраняют?! Сколько раз он был на грани жизни и смерти, сколько раз! И оставался жив! Даже из райбольницы его вывезли ночью. Той самой ночью, когда я пришел за ним. Пришел, чтобы добить, а его нет.

– Воробьев, давайте по порядку, – приказал Юркин. – У Грекова заглох снегоход, что дальше?

– Алена запаниковала. Начала ему во всем признаваться. Начала просить вернуть ей все, потому что это она заработала, а не он. И что сказал Греков? Он посмеялся над ней, как над последней дурочкой. И пригрозил, что выгонит из дома, если она не прекратит со мной трахаться. Ему с Катькой можно, а нам, типа, нет.

– И Алена набросилась на него с ножом?

– Да. Нож у нее всегда был в снегоходе. Небольшой такой, не охотничий, конечно же. Поэтому она и ран Валерке особых не нанесла, которые были бы несовместимы с жизнью. Порезала только. Но кровь пошла, и остановить он ее в лесу не мог. Алена успокоилась, решила, что он просто истечет кровью. Остальное доделают кабаны. Их там целые популяции. Она уехала. А Валерику вдруг кто-то с небес взял и завел снегоход. И он доехал до лесной пасеки. И залег в вагончике, где его работник Гришина и обнаружил, отследив его перемещение по видеокамере.

– Об этом нам известно из показаний гражданина Еремина, – прервал его Юркин. – Что дальше было с Аленой?

– А что было? Она развернула снегоход и поехала в поселок. А навстречу ей я еду. Что-то стукнуло вот сюда, – Воробьев тронул темечко указательным пальцем, – что она не справится с Валеркой. Решил отправиться следом и помочь. А она навстречу. Я поначалу обрадовался, как ее увидел. Решил, что все получилось. Что теперь она унаследует все после Валеркиной смерти. И мы с ней заживем… Но она, остановившись, начала говорить много и глупо. Как пыталась его убить, да не вышло. Что она его там оставила истекать кровью.

– И вы ее столкнули в овраг?

– Нет. Не прямо вот… Я поехал на кабанью тропу. Убедиться, что Греков там издыхает. А его-то там и нет. И следы от снегохода ведут хрен знает куда. Я не стал его преследовать. Риски были велики. Я вернулся к Алене. Она ждала меня на лыжне. И мы сильно поругались. – Воробьев судорожно вздохнул. – Очень сильно! Когда я бываю в таком гневе, я перестаю себя контролировать. И становлюсь очень сильным. Даже не могу припомнить, в какой момент я схватил ее со снегохода и швырнул в овраг. А потом скатил туда и снегоход. Прямо на нее.

– Вы убили ее?

– Да. Я убил Алену Грекову, находясь в состоянии сильного нервного возбуждения. – сказал, глядя прямо в камеру, Воробьев. – Вернулся в поселок. И запаниковал. Надо было что-то предпринять. Как-то отвести от себя подозрение. Повести следствие по ложному пути. И я придумал незнакомца, контактирующего с Гришиной Катей. Положил ей конверт с деньгами в почтовый ящик, типа аванс за ноутбуки Грековых. Хотя ноут Алены уже был у меня. А Валеркин был ни хрена не нужен. Там ничего важного. А Гришиной велел в тайном сообщении приехать в поселок. Она явилась, а сообщника нигде нет. Катька металась перед воротами Грековых, как дерьмо в проруби. И я ее пригласил к себе переночевать. И поэтому у нее на тот вечер и ночь не было алиби. Я категорически запретил ей говорить об этом. В общем, запутал я вас знатно. Вы бросились в том направлении, как свора борзых. И на кого только не выходили. Додумались даже ее бывшего мужа подозревать. Вот это бред! Он вышел из деловых сфер с такими деньгами, что их его внукам хватило бы, будь они у него.

– Что было дальше?

– А дальше я узнал, что Грекова нашел помощник Гришина. В пекарне об этом судачили поселковые. И что отвез куда-то лечиться. И я провел свое собственное расследование. И нашел ту больницу. И ночью туда отправился под видом врача соседней больницы. Мне даже играть не надо было. Я сам доктор. Я приехал, вошел в отделение, а Греков пропал! Его выкрала санитарка, как потом выяснилось. Так?

Юркин не стал отвечать. Только узел галстука ослабил.

– Я вернулся домой и начал ждать.

– Чего ждать?

– Каких-то событий. Все равно каких. Что-то должно было произойти. И произошло. Вы отпустили из-под стражи Гришину. Надеялись, что она вас выведет на своего соучастника? – Воробьев тихо рассмеялся. – А она его сама не знала. Это была часть спектакля для вас, граждане полицейские.

– Она сразу пришла к вам? Почему?

– Не-ет, никуда она не пришла. Маялась опять перед воротами Грекова. Туда-сюда ходила. Ей уже сообщили, что он жив. И она надеялась свою зарплату с него стрясти. Утверждала, что они прилично ей задолжали. А Алена ей намеренно не платила. Достаточно, говорила, что Катька мужа ее трахает и жрет ее продукты. Какие еще зарплаты?

– Гришина ходила возле ворот. Что было дальше?

– Я позвал ее на чай. Расспросил подробно обо всем, что ей известно. А она ничего не знала, и тогда я сообщил ей, что слышал от полиции, что Греков вот-вот домой вернется. И в моей голове созрел план. Мгновенно! Надо было подставить Грекова так, чтобы он век не отмылся. Потому что в ноуте Алены в дарственных документах была одна оговорочка: если одариваемый ею супруг в силу объективных причин (смерть или иные обстоятельства) не сможет далее распорядиться даруемым ему имуществом, то все переходит обратно к ней либо по завещанию ко мне. А? Как вы думаете? Что мне в тот момент пришло в голову? Когда я увидел, что Греков вернулся домой?

– Вам надо было его либо убить, либо подставить, – ответил на вопрос подозреваемого Юркин.

– Именно! Либо убить, либо подставить! Но Греков все время держался настороженно, когда я к нему пришел поздним вечером. Он словно бегал от меня. Может быть, догадывался. Но в какой-то момент расслабился, сидя у телевизора в гостиной. Ждал, когда Катька на стол накроет. И я сделал ему инъекцию препарата, обездвижившего его. И тут Катерина заходит и видит меня со шприцем. И начала голосить. И тут со мной… – Воробьев откинулся на спинку казенного стула, подмигнул в камеру и почти весело произнес: – Снова случился тот самый приступ агрессии. Я пытался ее заткнуть, но она сопротивлялась. Как кошка. В результате – я ее убил. Оставил место преступления как было. Вынес тело Грекова, разместив в своем подвале. Туда же привел его собаку, тоже сделав ей инъекцию. Вдруг она бы привела полицию к моему подвалу, а? Могло бы этого и не случиться, но я не захотел рисковать. Там и держал их до тех самых пор, пока вы меня не накрыли.

– Где вы были, когда я вас дожидался у ворот? Почему принялись врать?

– Я?.. Я искал место возможного захоронения. Греков был на грани. День-два – и помер бы. Ну, не рассказывать же вам об этом, майор?

– Мы нашли ваш видеорегистратор. И извлекли из облачного хранилища все ваши маршруты. И многое может быть доказательством ваших слов, начни вы отпираться от показаний.

– Не стану, – подумав, мотнул головой Воробьев. – А могу задать вопрос?

– Спрашивайте.

– Кто тот свидетель, который видел, как я убиваю Алену?

– Сожалею, но в интересах следствия имя свидетеля засекречено…

… – И он так и не узнал, что никакого свидетеля нет?

Надя Рыкова сидела за своим кухонным столом, поедала любимую пиццу «Четыре сыра» и смотрела на Юркина, жующего с ней наперегонки.

– Не узнал. Пока. На суде, конечно же, узнает. Кстати, а где твой кот? Ты так много о нем рассказывала.

Мухортыч стерег свой диван, решив, что еще одного постояльца он точно на него не пустит. Десять минут назад, заглянув в гостиную, Надежда обнаружила его вытянувшимся во весь рост, опасно прищурившимся и предостерегающе шипящим. Алексея ее кот с порога записал в кровные враги.

Но не рассказывать же Юркину об этом! Пришлось бы объяснять причину такой нелюбови Мухортыча ко всем мужчинам, являющимся без его личного приглашения к хозяйке. Всплыл бы факт ночевки Степанова в ее доме. А это не очень хорошо.

Даже очень плохо, если точнее. Попробуй докажи, что у них ничего не было. Что все осталось в ее мечтаниях, и только. А теперь и мечтаний не осталось. Степанов со своей Светланой, решив не искушать судьбу вторично, быстро подали заявление в ЗАГС. И майор теперь изо всех сил окучивает начальство, желая уйти в отпуск не по графику. Они со Светланой наметили свадебное путешествие.

И пусть себе летят! И даже очень хорошо, что все сложилось именно так, а не иначе. Степанову не досталось ее сердце, которое он непременно бы разбил. А у Юркина появилась надежда. И с большой, и с маленькой буквы.

Надежда с Надеждой! Это его слова, между прочим.

– Да-а, как долго ему удавалось оставаться вне подозрений. Такой милый доктор. Целитель тел и душ!

Их руки встретились над последним куском пиццы, пальцы тут же переплелись, взгляды скрестились.

«Фу, банальности какие, – еле заметно улыбнулась Надя, мгновение назад подумав именно о том, что и переплелись, и скрестились. – Мы просто оба голодны. И никакой романтики!»

Ну какая, скажите, романтика? Она опер, он следователь. Час назад встретились у ее отдела, поехали к ней, потому что никому не хотелось на люди. Устали. Хотелось просто поболтать. Дома обнаружили, что холодильник пуст. Заказали простой еды. Но ровно столько, чтобы сразу съесть, а не оставлять куски и не выбрасывать потом. В этом их взгляды сходились на все сто. И за столом вместо того, чтобы говорить о чем-то, намекающим на отношения, что вроде зарождались между ними, они обсуждали расследование.

– Надя, – Юркин вдруг глянул на нее как-то странно. – Мне так с тобой комфортно. Никакого притворства, полное доверие!

– Мне тоже, между прочим. – Она улыбнулась, доедая половинку последнего куска пиццы, который они поделили, разорвав пополам.

– Может, пойдем сгоним твоего кота с дивана? – предложил Юркин.

Он видел Мухортыча, развалившегося на диване?! Рыжая наглая морда ничего не выболтала, интересно?

– Пойдем, – остановила капитан Рыкова ход безумных мыслей. – Пойдем прогоним…

– Конец —

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.